У меня тоже не было времени задуматься, куда на самом-то деле катится моя жизнь. Восемь лет я не давала себе продохнуть — учила язык, сдавала экзамены в университет, училась как ненормальная, зарабатывала имя на первой работе — стремилась во что бы то ни стало стать американкой и уйти от всего русского! Мне было некогда подумать, зачем я всё это делаю? Однако Лоран подарил мне целый год, который я потратила на апатию. Один день прошёл, осталось два, которые я взяла себе, чтобы понять, что я сделала не так за эти девять лет.
Говорить в пустоту глупо, но если представить, что я села в такси к герою Гайто Газданова или даже к нему самому… Я бы спросила, как это возможно, покинув пылающий революцией Питер в шестнадцать лет, воюя наравне со взрослыми, заканчивая учёбу в Турции, а затем в Болгарии, работая на чёрных работах в Париже, говоря по-французски совершенно без акцента, оставаться до мозга костей русским и творить… Как? Он взглянул бы на меня из-под косматых осетинских бровей и спросил: а как можно полностью перестать быть русской? Наверное, ответ прост — я не перестала ей быть, я просто пыталась стать другой.
Зачем Лоран дал мне эту книгу? Быть может, лишь для того, чтобы я прочла краткие сведения об авторе? Или все же, чтобы я прочла о несчастьях других, чтобы понять, что все мои проблемы надуманы, ведь врачи любят говорить — если вы считаете, что мир ваш рухнул, и сами вы по уши в дерьме, загляните на минуту в детскую реанимацию… Мне действительно не плохо, мне просто одиноко… Просто кто-то обломал мою мечту на корню, и этого кого-то зовут Клиф.
Первый год в Америке мне было одиноко, безумно одиноко. С каждым днём я всё больше отдалялась от родителей, которые с их вечным «Говори по-русски!» стали в моих глазах олицетворением всего ненавистного. Для меня английский язык был проводником в мир, куда родители сами меня засунули и который считали для себя чуждым. Особенно мать. Она радовалась комфорту бытия и сетовала, что все американцы тупые, хотя не знала никого из «них», варясь в кругу русских мамашек, которые только и делали, что обсуждали, из каких американских продуктов можно сварить настоящий русский борщ.
Да, я тогда ненавидела мать за борщ, но сейчас понимаю, что этот борщ был её защитной реакцией на новый мир — не принять, а отвергнуть, нарисовав образ врага, словно во времена холодной войны. Она переживала за меня, только заботила её вовсе не моя адаптация, а никому не нужная русская самобытность, от которой я спешила откреститься. Я желала стать одной из них, а она жутко боялась этого, заставляя говорить дома по-русски, запрещая ходить в гости к «тупым» американцам и окружая меня только детьми из русских семей. Бедные родители не видели, что мы, русские дети, уже перестали быть таковыми и при закрытых дверях говорили только по-английски.
Больше всего мать боялась, что я заведу американского бойфренда. Я же наоборот мечтала об этом, чтобы доказать себе, что наконец стала одной из них, перестав быть «странной девочкой из России». Только, увы, американские парни не обращали на меня внимания. Впрочем, родители не разрешили бы встречаться даже с русским парнем, потому что, по их мнению, мне надлежало думать только об учёбе.
Что скрывать, я только о ней и думала весь первый год, потому что не просто учила английский язык, а пыталась учить на нём остальные предметы. Я приходила домой в четыре часа и после маминого борща садилась делать уроки, а когда поднимала голову, часы показывали уже половину десятого, и мне даже не хотелось ползти на кухню ужинать… Сон — первые полгода я могла думать только о сне. Я даже не успевала страдать из-за отсутствия друзей. О них я задумалась, когда выполнение уроков стало занимать два часа, а случилось это лишь весной, через год после моего приезда в Сиэтл.
Мама выбирала знакомых строго по наличию в семье детей моего возраста, только американские русские дети совершенно не стремились со мной знакомиться. На мою долю оставались такие же неуверенные в себе только что приехавшими ребятами. Саша единственный из моих новых знакомых имел собственную машину. Он был на год старше, но родители запихнули его на класс ниже, чтобы иметь в запасе год перед сдачей итогового экзамена, по результатам которого зачисляли в университет. Наше общение начиналось под строгим надзором моей матери, но так как мы не проявляли друг к другу особого интереса, она расслабилась, и вот тогда в нас заиграли гормоны. В выходные мы выпрашивали разрешение съездить в кино и, понятное дело, до него не доезжали.