— Откуда у тебя уверенность, что он станет помогать?
— Помнишь спектакль по твоей, оказывается, любимой книге? Мы ходили все вместе — ты, Лоран и Габриэль. После спектакля он долго беседовал с актёром, который играл индейца. Лоран сказал, что он натаскивал его на роль. Я сидела в стороне у прохода. И когда Габриэль выходил из зала, он на секунду присел рядом, взял за руку и сказал, что если мне вдруг понадобится помощь…
Я рассказала Клифу про театр, чтобы обуздать его прыть, ведь на самом деле он мог прямиком отправиться к индейцу, и тогда трудно было предположить исход нашей с ним встречи.
— Вспомни слова МакМёрфи из твоей любимой книги, — продолжала я пудрить ему мозги. — Как ты можешь знать, что у тебя не получится, если не попробуешь. Я попробую, я поговорю с большим человеком.
Клиф молча смотрел на меня, и я продолжила говорить, буравя его взглядом:
— Ведь я не думаю, что твои махинации могли остаться в тайне от твоего создателя. Не лезь к нему с просьбами. Дай мне самой это сделать. Индейцы не любят, когда им врут и сами не дают ложных обещаний. Договорились? Он и я, только он и я. Слышишь, Клиф?
Он кивнул и прикусил свой указательный палец, став вдруг похожим на обиженного ребёнка. Глаза вновь защипало от слёз, хотя я не понимала их природы — должно быть, я жалела себя, окончательно запутавшуюся в сетях лжи. Пусть хотя бы Габриэль окажется честен со мной. Мне больше некому верить, только ему… И, если игра проиграна, то уж лучше умереть от его клыков, чем от твоих, милый Клиф, ведь кто даст мне гарантию, что ты и вправду полюбил меня, а не пытаешься убить наперекор графу? Я знаю, чего стоит вампирская забота… Я смотрела в его моргающие глаза, ища ответ. Но не дал ли он мне его ночью, рассказав о происхождении вампирской силы. Ничего не изменилось и никогда не поменяется в мире, где правит кровь… Или же любовь, замешанная на крови.
— Джанет… Прошу тебя, не ходи к ним. Не рискуй.
Я сжала ладонями его щёки, что есть силы, хотя и понимала, что он ничего не чувствует.
— Всё будет хорошо, милый. Всё будет хорошо. Мы скоро увидимся в Санта-Крузе.
А про себя я говорила другое: «Ты не имеешь права ничего у меня просить. Не имеешь… Я сделаю всё возможное, чтобы никогда даже маленькая искорка любви к тебе не вспыхнула в моём сердце. Мы с тобой не союзники — ты мой враг, злейший враг. Я ненавижу тебя сильнее прежнего. Спасение утопающих дело рук самих утопающих, и я стану бороться до последней капли своей крови, чтобы выжить или умереть, не дав никому из вас ничего взамен. Я сказала тебе в первый же вечер, как ты позволил увидеть свои клыки, что ненавижу тебя. Ничего не изменилось — я ненавижу вас, кровососы…»
Я обвила его шею руками, коснулась его губ, страшась почувствовать хоть что-то, даже намёк на ненависть, но не было ничего — ни желания продолжить поцелуй, ни желания немедленно прекратить его. Как славно, безразличие — это самый надёжный союзник. Клиф не обнял меня и не поцеловал в ответ. Он стал мраморным изваянием — бездушным, холодным, прекрасным… Да, я могла бы влюбиться в тебя, но я не влюбилась. Раз судьба — или кто-то другой — сжалились надо мной и дали шанс спастись, то я попробую выбраться из этого ада. Если никто не придёт мне на помощь, то я столкну вас всех друг с другом, как тот солдат, который взрывает себя гранатой в надежде унести с собой хоть одного врага…
Я заставила себя отпустить губы Клифа, и он упал на ковёр, будто мой поцелуй держал его в воздухе, и остался недвижим. Я бы дорого отдала, чтобы прочитать его мысли. Поверил ли он мне и согласился играть по моей партитуре? Любая его импровизация могла стоить мне жизни.
— Я хотела бы принять душ.
Я действительно хотела смыть все воспоминания этой страшной ночи. Скомкав в руках пижаму с кошечками, я пошла следом за Клифом к лестнице, ни разу не качнувшись, и считала ступеньки просто так, а не потому что те давались мне с трудом — тринадцать, ровно тринадцать, чёртово число… Комната Клифа оказалась первой от лестницы. Пустой стол с крутящимся стулом, матрас на деревянных столбиках, и все… Если не считать пожелтевших плакатов на стенах. Вряд ли здесь что-то изменилось после смерти хозяина.
Данный комплекс таун-хаусов построили в начале шестидесятых, и если снаружи его приводили в порядок ремонтные службы, то внутреннего убранства дома мертвеца никто не касался. Его родители, похоже, лишь раз делали ремонт. Кухня из-за плитки и крашеных шкафчиков хоть и выглядела старой, но не была ветхой, а вот в гостевую ванну страшно было ступить. Затирка плитки местами потемнела, в углах ванны разрослась плесень, зеркало пошло чёрными пятнами, около крана проступила ржавчина… Желание принять душ мгновенно испарилось, но ретироваться не получилось, потому что хозяин в костюме Аполлона уже протягивал мне полотенце. На удивление чистое.