Я промолчала, чувствуя во рту непростительный желчный ком, который поспешила заесть блином с вареньем. Граф должно быть не пожалел и коньяка при жарке блинов, будто сейчас был Mardi Gras.
— Quel dommage! (Какая жалость! (франц.) — протянул граф, вновь пряча лицо за стеклом бокала.
И тут я поняла, что очередное французское восклицание не нарушило целостности его речи, и тогда из моего рта непроизвольно вылетело:
— Si jʼy attache de lʼimportance? Oui. Alors. Je suis bien contente d'être revenue tôt de chez Cliff. (Понимала ли я, что делаю? Да. И все же… Я счастлива, что сумела вернуться от Клифа так рано (франц.)
И тут я осеклась и, не в силах сдержать удивления, выругалась к собственному удивлению по-русски. Но выражения моего лица оказалось достаточно для того, чтобы графу не потребовалось перевода. Он лишь улыбнулся и поставил на стол пустой бокал.
— Ты же хотела вспомнить французский, и раз мой сын отказывался говорить с тобой на родном языке, то я… — граф на мгновение прикрыл рот руками, будто провинившийся ребёнок. — Я выполняю все просьбы и сдерживаю все данные мной обещания… А в ответ, — теперь он театрально прикрыл глаза. — В ответ я жду благодарность.
Я с такой силой сжала пальцами вилку, что была уверена, что та погнётся. Граф продолжал улыбаться с закрытыми глазами, и мне пришлось кашлянуть. Тогда он открыл глаза и обиженно вздохнул, а я поняла, что на этом мой ужин завершён, потому что теперь я вряд ли сумею проглотить даже половину блина.
— Спасибо, — сказала я тихо по-французски, хотя всем сердцем желала перейти на английский.
— И всё?
Граф поставил локти на стол и опустил подбородок на сцепленные холеные пальцы, безжалостно сокращая между нами расстояние.
— Спасибо, — решила я повторить свою благодарность по-русски, и у меня это получилось
— Not enough, my fair lady (Этого недостаточно, моя прекрасная леди (анг.), — произнёс граф с наигранным акцентом, всё ближе и ближе приближая ко мне бледное лицо.
— Я не собираюсь вас целовать!
Я вжалась в спинку стула и подумала, что сейчас качну его на лишний дюйм и полечу на пол.
— Вот как, — граф вновь перешёл на французский. — За то, что я наконец избавил тебя от любви к Клифу, я не заслужил даже маленького поцелуя.
— Нет, — мотнула я головой, стараясь удержать равновесие. — Я знаю, чем заканчиваются поцелуи с вами.
— Откуда тебе знать, если ты ни разу не поцеловала меня? Ну если только в своих глупых фантазиях! — И тут же добавил с плотоядной кошачьей улыбкой: — Неужели не хочется попробовать по-настоящему?
— Не хочется, — чуть ли не перебила я и совсем тихо добавила: — Надеюсь, что мне больше никогда не придётся целовать вампира. Ваш сын…
— Обещал тебе вот это? — Граф резко откинулся на стул и извлёк из кармана джинсов небольшой сложенный бумажный квадратик, который в его руках тут же превратился в два обычных листа. Он положил их поверх моего недоеденного блина, не заботясь, что масло и варенье сразу проступили сквозь напечатанные буквы. — Это распечатка твоего банковского счёта. Сомневаюсь, что могу положить на него больше двухсот тысяч евро. А вот это твой билет в Сиэтл на утренний рейс в среду. У тебя будет предостаточно времени, чтобы упаковать чемодан. И я тебе настоятельно рекомендую ограничиться одним и выкинуть всё, что висит в твоём шкафу. Ну, — протянул он, когда я так и не подняла на него глаз: — Теперь я могу получить свой поцелуй? Или мне придётся проглотить твоё «спа-си-бо»? — проковеркал граф русское слово.
— Почему в среду?
Буквы перед моими глазами сливались в одно сплошное серое месиво, будто я тонула в глазах графа, пока не поняла, что действительно смотрю на него, а мой подбородок лежит на его указательном пальце.
— Потому что в среду я улетаю в Париж. Ты проводишь мой гроб и успеешь зарегистрироваться на местный рейс. Или ты хочешь, чтобы я просил Софи об одолжении?
Его голос звучал зло и холодно, а мне страшно было разлепить губы, боясь напороться на острый ноготь.
— Вот и славно. А то вдруг это заразно, и вместо пасторальных акварелей я примусь писать абстракцию. Это же ужасно, Катья.
— Почему Сиэтл? — спросила я, когда граф убрал палец и откинулся на спинку стула.
— А куда тебя деть? В Париж лететь ты не хочешь. Твой русский паспорт давно просрочен.
— Я должна лететь в Сиэтл? — переспросила я опасливо, желая вновь взглянуть на распечатку, чтобы увериться в обретённой свободе, только была не в силах оторвать взгляда от серебристой колкости серых глаз вампира.