— Ты никому ничего не должна с той самой минуты, как открыла эту дверь. Просто куда тебе действительно ехать, если не к родителям?
— Вы сами назвали меня взрослой женщиной, — начала я осторожно, но граф тут же хихикнул:
— Ну это я пошутил. Нет, нет, продолжай, — махнул он тут же рукой, игриво закусывая нижнюю губу, будто и правда боролся со смехом.
И я продолжила в запале, стараясь не сорваться ни на писк, ни на крик:
— В мире предостаточно мест. Я ни разу не была в Мексике. Я хочу посмотреть Лиму. Я хочу взглянуть на Мичу Пикчу. И если я теперь свободно говорю по-французски, то отчего не поехать в Монреаль? Я не хочу возвращаться к родителям. Я вообще не хочу туда ехать. Я изменилась, слишком изменилась, поймите это! И главное — я не желаю говорить дома по-русски. Я не та дочь, которую они бы хотели…
— Конечно, не та, — перебил меня граф с улыбкой. — Я тоже не хотел бы, чтобы моя дочь в двадцать четыре года курила марихуану, глотала таблетки, напивалась до поросячьего визга, спала с первым встречным и не умела благодарить. Так я получу свой поцелуй или нет?
Голос вампира стал подобен звуку разбивающегося айсберга, и я задрожала как в мороз. Неужто он устроил весь этот спектакль с бумажками, чтобы насладиться моей реакции, и потом безжалостно убить? Неужели Клиф был настолько прав, а я посчитала себя в безопасности с Лораном, который вот так безжалостно оставил меня отцу. Но я не в силах противостоять устроенной графом прелюдии. И там, где с трудом сейчас билось сердце, трепетала надежда, что вампир ограничится небольшим укусом. Разве моя жизнь не стоит трёх красных капель?
— Просто встань из-за стола, — продолжал граф спокойно, и я подчинилась уже не зная, чьей воле следую. — Подойди ко мне. Опусти мне на плечи руки. А теперь просто коснись моих губ.
И я дотронулась до них, таких же ледяных, что и Клифа, только к тому же и каменных. Граф не ответил на поцелуй, а даже, кажется, оттолкнул меня, или же я сама отшатнулась от каменной статуи и ухватилась за сердце, пытаясь увериться, что оно продолжает биться.
— Благодарность принята, — сказал вампир сухо и, стащив с тарелки, испорченные листы, скомкал их в шарик и швырнул в раковину, где, должно быть, так и остался лежать пепел от сожжённого Лораном дневника. — А теперь доедай, а то вдруг вздумаешь на радостях напиться на голодный желудок. Мне уже порядком надоело возиться с тобой, и я не меньше твоего считаю часы до возвращения в Париж. Садись за стол!
Колени дрожали, и если бы не посыл графа, то я вряд ли сумела бы дойти до стула. Руки продолжали трястись, и нож лишь стучал о вилку, утратив способность что-либо резать.
— Катья, твой страх мне надоел. До безумия! Мне за даром не нужна ни твоя кровь, ни твой поцелуй. Я просто хотел проверить, продолжаешь ли ты тянуться ко мне, как тянулась к Клифу, или же твой катарсис удался. К счастью, я сумел стереть из твоей головы все твои желания.
— Все? — переспросила я, с трудом прожевав остаток блина, и кажется прошла по меньшей мере минута, пока я сумела понять, что сказал граф.
— Все? — передразнил он меня и швырнул бокал в раковину. — А ты думаешь агрессию МакМёрфи можно было убрать чем-то иным, а не лоботомией? Прости, я не читал никаких книг по хирургии.
— Вы хотите сказать?
Я не хотела верить словам графа, но они складывались в жуткую картину, такую же серую, что и его глаза.
— Ты хочешь, чтобы я предложил тебе пройтись по улице и проверить это на живых мужчинах? У тебя будет ещё время, а пока я не могу дать никакого ответа на твой вопрос. Сейчас мне остаётся надеяться, что в тебе до среды ничего больше не вспыхнет ни ко мне, ни к Клифу. Что же касается твоих глаз, то скажи, что ты видишь?
— То, что вы, похоже, действительно не ложились спать. У вас жуткие мешки под глазами и… Кажется, вы постарели…
Это было правдой. Парижанин выглядел просто ужасно, намного хуже тринадцатого августа, когда пересёк в гробу Атлантику. Наверное, я не должна была говорить про морщины, но сомневаюсь, что он когда-то считал себя неотразимым красавцем.
— Спасибо за прямоту, — скривил он губы. — Настоящая художественная правда. Но я, должно быть, плохо сформулировал вопрос. Спрошу иначе: хорошо ли ты видишь окружающие тебя предметы?
— Теперь, когда слёзы больше не текут, да. Только к чему вопрос?
Я действительно терялась с ответом, но страшное подозрение вдруг стало закрадываться в душу. Неужели мои мысли у двери были верными?
— Здесь не горит ни одной лампы, — сказал граф. — Но не переживай, котёнок, твои глаза в темноте не светятся, пусть ты теперь и видишь не хуже меня.