Неожиданно почувствовав приближение руки графа, я внутренне сжалась, но не вздрогнула, когда он наконец коснулся моего плеча. Рука не была холодной, не была тёплой, даже не была тяжёлой — прикосновение походило на объятие, которое дарит маленький ребёнок, именно так в последний раз обнимали меня близнецы. Я не дёрнулась и не напряглась, но внутри подле сердца противно кольнуло, и глаза невыносимо защипало. Я зажмурилась, словно от солнечной вспышки, но лишь на секунду, потому как вспомнила, что веду машину. Тогда я ещё крепче стиснула руль, аккуратно входя и выходя из виражей. Глаза мои, будто под большой дозой кофеина, были теперь широко распахнуты, и я приковала взгляд к бегущей под колеса чёрной ленте дороги. Граф молчал и не убирал с моего плеча руки, и постепенно я начала возвращать себе недостающие фрагменты дорожного пейзажа. Только улыбнуться я всё равно не могла — наверное, возвращение улыбки пока не входило в планы графа. Должно быть, он приберегал её для Клифа. Слёзы же продолжали безжалостно выступать на глазах, но я не могла понять, то ли страдаю от яркого света фар, то ли граф продолжает пугать меня, но изо всех сил старалась удержаться от рыданий, хотя в душе не верила в победу.
— Не сдавайся, слышишь? — по-человечески тёплый голос живого Антуана, да именно его, а не холодного вампира, звучал подле самого уха.
Я молча кивнула, и, к своему полному разочарованию, тут же почувствовала щекой слезу.
— Ты не можешь сейчас плакать, слышишь? — продолжал нашёптывать мне на ухо Антуан. — Думай о том, что мы все ещё не переехали горный хребет, и здесь некуда съехать, чтобы выплакаться. Пусть эта безысходность придаст тебе силы.
И в ту же секунду я почувствовала, как его острый ноготь прошёлся от уголка глаза к слёзному каналу, смазывая настырную слезу.
— Не мучьте меня больше, — взмолилась я, понимая, что сейчас уступлю своему желанию разреветься. — Позвольте спокойно вести машину, сил моих больше нет.
— Не могу, — сказал граф уже по-обычному сухо. — У меня слишком мало времени, чтобы показать тебе, на что способен вампир, когда заинтересован в жертве. И главное помни, что нельзя верить ни единому его слову — поверишь, и ты пропала.
— Нельзя верить Клифу или любому вампиру? А как же моё доверие к вам? — глухо спросила я, ещё сильнее сжимая руль.
— Заинтересованному в жертве вампиру нельзя верить. Мне верь, потому что я в тебе не заинтересован. А вот Клифу не верь. Я выразился яснее?
— Тогда ответьте, в чём его главная ложь? Он лгал, признаваясь мне в любви?
— Откуда мне знать мысли другого вампира! Мальчик сильнее, чем я вначале подумал, он не поддался на внушение. Да и Лоран хорош. Слишком долго прятал от меня свои карты, дав Клифу возможность приготовиться к отпору. Мне трудно поверить в любовь вампира к смертной, но что-то в его словах кажется правдой. Хотя вампиры редко говорят друг другу, а тем более людям, правду, и уж точно никогда не говорят всей правды… Да и как может любить тот, у кого по определению нет души…
Его рука исчезла, и я с радостью отметила, что дорога пошла вниз — даже пришлось убрать ногу с педали газа. Навигационная система показывала, что до пункта назначения остаётся меньше двадцати минут. Боже, двадцать минут, да за них можно сойти с ума от подобных разговоров!
— Про душу — это Стокер придумал, так ведь? — попыталась я увести разговор от реальных вампиров к вымышленным. — Это хорошо для книжек, но я не представляю себе, что такое вампир без души и что такое человек с душой…
— А что для тебя душа?
Парижанин говорил совсем тихо. Казалось, что он выбился из сил, приводя меня в чувства. Я видела, что он прижимается виском к ободку дверцы, будто собирается провалиться в сон, но глаза его оставались открытыми. Только сомневаюсь, что в мелькавших мимо деревьях он мог находить красоту. Должно быть, он о чём-то думал, но точно не о душе. Я же молчала, понимая, что любой мой ответ лишь насмешит вампира, да и его вопрос казался слишком уж риторическим. И зачем только я открыла рот!
— Ладно, не стану тебя мучить, — бросил граф тихо, так и не отвернувшись от окна. — Если в этом вопросе полагаться на Аристотеля, считавшего, что многие состояния души зависят от состояния тела, то душа у меня имеется, только немного в ином состояние, чем у тебя, потому что наши тела, как бы сказать, находятся тоже немного в разных состояниях. Душа, как говорил философ, является принципом жизни для всех живущих существ, а если брать во внимание фразу «движение — это жизнь», то согласно математическому правилу, она будет верна и в форме «жизнь — это движение», поэтому я тоже в своём роде живое существо, потому что двигаюсь. К тому же, если сердце моё остановилось, то, остаётся надеяться, что мозг в какой-то степени жив. Одушевлённое, как говорил Аристотель, более всего отличается от неодушевлённого двумя признаками: движением и ощущением, и у меня не только в наличие все пять чувств: осязание, обоняние, слух, вкус и зрение, но ещё и мышление, которое состоит из воображения и суждения. Наверное, это и есть душа… Как думаешь, уже можно включить музыку?