Она вновь зло взглянула на Клифа, и тот покорно сделал шаг в сторону. Я ступала осторожно, чтобы не потревожить сон малыша, хотя мечтала скорее оказаться подальше от Клифа, пока тот не сотворил со мной что-нибудь ещё. Серьги жгли уши, и я вознамерилась снять их, как только окажусь в укромном месте. Очередь молча расступилась, и я увидела Габриэля. Прежде я не решалась открыто разглядывать индейца, а сейчас моё новое зрение позволило за секунду чётко увидеть испещрённое морщинами лицо. Большие тёмные, глубоко спрятавшиеся под обвисшие веки глаза, живые и пронзительные — по-настоящему орлиные. Выцветшие, такие же пухлые, что и у Каталины, губы. И красная краска, безжалостно въевшаяся в дряблую кожу. Сморщенное тело прикрывала лишь доходившая до половины бедра набедренная повязка из светлой звериной шкуры да ожерелье из ракушек, свисавшее поверх едва приметных сосков до впалого пупка. Однако в этом дряблом теле чувствовалась неописуемая мощь. Быть может, силу индейцу придавала высоко поднятая голова, обрамленная тёмным птичьим опереньем. Дольше я не могла его рассматривать. Я покорно склонила голову и сделала шаг в сторону, но Габриэль успел коснуться моего плеча рукой и шепнул по-английски:
— Проходи, племянница.
Я вздрогнула и обернулась, чтобы понять, к кому тот обращается, но позади меня стоял мужчина, и с ним Габриэль заговорил на незнакомом языке. Племянница? Должно быть, Габриэль не настолько приголубил Клифа, чтобы стать ему отцом, потому и мне придётся довольствоваться скромной ролью племянницы. Довольствоваться? Я прижала ребёнка к плечу, испугавшись, что оступлюсь. Нет, я не собиралась оставаться в семье индейца, я собиралась…
— Присядь под деревом!
Я восприняла тихий голос Каталины как приказ и, прижавшись к стволу, осторожно переложила Диего на скрещённые колени, не подумав, что провести в такой позе даже час станет нестерпимой мукой. Моника села рядом и вытащила из-под моей руки одеяльце, чтобы прикрыть ребёнка. Я подняла глаза, но Каталина успела исчезнуть.
— Моника, — тихо позвала я.
— Чего? — обернулась та с неохотой.
— Габриэль действительно считает Клифа племянником?
Моника даже хохотнула.
— Это ты про обращение деда, что ли? Сегодня я тоже ему племянница. Мы все такие, так принято. Не обращай внимания. Вообще сегодня ни на что не обращай внимания. Это всё традиция, не более того. И ничего не бойся. Они сейчас выть начнут, что волки. Ты Диего лучше спасай, одно ухо к ноге прижми, а другое краем одеяла укрой. Может, и не проснётся.
— Послушай, — я на секунду замолчала, боясь задать вопрос: — А кто он, Диего?
— Кто? — Моника вновь удивлённо приподняла плечи. — Новый сын Каталины. Она обычно троих за раз воспитывает. Это с ним она поторопилась, потому что в мыслях уже выставила меня из семьи.
— И все дети…
— Да, да… Это всё воспитанники… Понимаешь, для них очень важна семья, и раз они пережили своих биологических родственников, то создают себе искусственных. Ну и кто-то должен заботиться о них днём, когда они становятся больными и немощными. Каталина очень любит свою прежнюю дочь, и та продолжает жить с ней и заботится днём о детях, поэтому мне и дали возможность уехать, куда пожелаю.
— И они не обращают…
Моника не дала закончить вопрос:
— Они никого не обращают. Это тебе не Голливуд, такого не бывает: вены вскрыть, испить крови… Нет, у них какая-то иная причина бессмертия. Будто они проживают жизни за тех, кого погубили, будучи людьми, — Моника опасливо оглянулась и шепнула: — Не бери в голову! Это всё мои догадки. На самом деле я понятия не имею, почему они не умирают. Но лучше б померли, честное слово!
— А Клиф…
Моника сорвалась с места и бросилась в толпу, и незаданный вопрос остался без ответа. Кровь прилила к голове, и из её водоворота стали выныривать готовые куски информативного пазла. Граф высмеял слова Клифа про получение силы через кровь человека, влюблённого в вампира. Однако его смех мог служить плотным покрывалом, скрывающим от меня правду, которое я могла при желании откинуть. Упоминание Моникой умерших мужей Каталины несло в себе схожий со словами Клифа смысл.
Свободной рукой я выдернула из ушей серьги и воткнула в землю под деревом. Только заземлить страхи не получилось. Они разгорались вместе с костром, в который подбрасывали дрова. Языки пламени взметались выше голов, и мои мысли носились в таком же бешеном танце. Умершая Джанет и воскресший Клиф могли служить продолжением похожей цепочки. Схожее место, рукой подать до Монтерея, костёр, с которого можно собрать пепел, и странный спор графа о философском смысле сжигания человеческой фигуры на «Бёрнинг-Мэне». Если бы этот чёртов француз сейчас сидел рядом, я бы и минуты не ждала, схватила за грудки и вытрясла из его пустого холодного тела признание.