— Хочешь кофе? — спросил он уже на улице под ярким фонарём, забирая одеяло.
— Я предпочту пиво. Мне хочется выспаться. Я устала от безделья.
— Ты уже закончила писать рассказ?
Он решил поиздеваться. Знает же прекрасно, где и когда я поставила в файле точку.
— Я пишу медленно, потому что… Я пишу его по-русски.
— Зачем?
— Так велел Лоран.
— Лоран? Он тебе ещё будет указывать, что и как писать? — Клиф чуть ли не подпрыгнул от злости.
— Лоран мой хозяин, и я не смею его ослушаться, — бросила я с вызовом и увидела, как Клиф сжал губы, а потом вдруг протянул руку, и я тут же против воли вложила в неё мокрую ладонь.
— Ты же обещал, — простонала я, ощущая разливающееся по телу тепло.
— А что, ты хочешь замёрзнуть? — усмехнулся Клиф, и я внутренне сжалась, поняв, что сердце бьётся ровнёхонько, как у космонавта. — Я совсем не хочу потерять тебя в толпе и вообще… Я хочу с тобой потанцевать, как в старые добрые времена… — передразнил он мою недавнюю фразу. — Разве можно смотреть на танцующих людей и сидеть на месте? К тому же, когда ты танцевала последний раз?
Я прикрыла глаза, чтобы не видеть чёртиков, промелькнувших в его тёмных глазах. Конечно, последний раз я танцевала с ним. Вообще после него у меня никого не было, а с ним я провела целых два счастливых года.
— Отдаться музыке, почувствовать её энергетику, позволить звукам вытеснить из головы все ненужные мысли…
Он шептал всё это, как заклинание, увлекая меня всё дальше и дальше по запруженной народом улице, туда где гремели удары чужих сердец. И в этом шуме мне мерещилось его живое сердце. Я позабыла все страхи и проблемы, словно стала трубкой патефона, в которой жили лишь альты и басы, биты и аккорды. Голова кружилась, но ночного ветра я не чувствовала, таким теплом веяло от Клифа, когда я на миг касалась его груди, локтя, колена. Пустота в голове сохранилась до самого дома, где я отчего-то слишком долго не могла попасть ключом в замочную скважину, будто мозг был задурманен марихуаной, хотя в парке я специально пряталась от сладковатого запаха. Неужели на меня так подействовал стакан пива? А, может, мне просто хотелось подольше постоять рядом с Клифом, или это хотелось ему… Я обернулась, но он смотрел не на меня, а в тёмное небо, прорезанного отсветом натыканных вдоль дорожки фонариков.
— Клиф, — протянула я, вдруг решив поблагодарить его за вечер, но вместо этого против воли выпалила: — Покорми, пожалуйста, змей, а то я…
Дверь наконец поддалась, и я вбежала на кухню, на ходу распахнув гаражную дверь, боясь отказа.
— Мыши в холодильнике. Ну, пожалуйста…
— Я думал, ты перестала их бояться. Они ж не ядовитые.
— Они противные — скользкие и холодные.
— Прямо как мы…
О, нет, хотелось сказать, вы не такие, вы тёплые, когда обнимаете живых… Клиф тут же раскинул руки, и я, не задумываясь и минуты, прильнула к его груди.
— Спасибо за вечер, — прошептал он мне в ухо, едва касаясь мочки тёплыми губами.
Я отстранилась или же меня оттолкнули. Не важно. Главное, я не успела испугаться. Клиф меньше минуты пробыл в гараже, затем взял шлем и затворил за собой дверь. Будто был, а будто и не было его. Я даже не успела пожелать ему удачи на завтрашних гонках. Впрочем, какая удача! Он никогда не выигрывал, чтобы не выдать своей природы.
3.1 "Письмо"
За год, проведённый в доме Лорана, я сумела развить в себе силу предчувствия и погасить излишнее любопытство. Наутро я проснулась с полной уверенностью, что нынче со мной что-то случится — всё что угодно: например, нечаянно поскользнусь на плитке и сломаю ногу. Пробираясь на кухню, я вымеряла каждый шаг, словно пьяный, который из последних сил старается выглядеть трезвым. Сегодня я могла без опаски поднять жалюзи и разрушить привычный полумрак. Яркое калифорнийское солнце ударило в глаза, и пришлось на ощупь отыскивать кофеварку. Голова вновь не болела, хотя я ожидала проснуться с привычной мигренью, ведь ночью с моим мозгом изрядно поиграли. Ещё я боялась возвращения Клифа в мои сны. После расставания я всякую ночь просыпалась с ужасным криком, чувствуя кожей острые клыки. Чудом терапия не дала сбоя — я не видела ничего, кроме привычной темноты.
Лоран отнял у меня способность видеть сны, заменив сон временной смертью. Именно так, по его словам, спят вампиры. Подобно вязкой чёрной пустоте смертельный сон затягивает жертву в свою трясину. С каждым мгновением всё сильнее и сильнее, чтобы никогда не выпустить из когтистых объятий, и уходит так же неожиданно, как и начинается. Я просыпалась ровно в полдень без всякого будильника, где-то на подсознательном уровне чувствуя зябкую временную грань между миром мёртвых и живых, о которой говорили друиды. Я была уверена, что если останусь с закрытыми глазами хотя бы на несколько минут дольше, больше никогда их не открою. Лоран шутил, что я слишком много знаю про суеверия и ничего про свою болезнь.