— Анри был и остаётся сыном Эстель и Рене, — вдруг всплыли из потока французской речи чёткие слова графа: — Я украл лишь тело, не получив и частицы его души.
Я чувствовала на волосах шевеление его губ и боялась вздохнуть. То ли я прекратила своё падение, то ли он наклонялся вместе со мной.
— Порой мне кажется, что ему было бы лучше задохнуться в своём гробике. Я спасал его для себя, не задумываясь и на минуту о том, что уродую ему жизнь. Он доверился Габриэлю, и я сделал всё, что от меня требовалось, а теперь отошёл в сторону, меня больше не существует для него. Не знаю, зачем Габриэль заставил нас исполнить этот дурацкий ритуал, который не имел к излечению Лорана никакого отношения, но ради сына Эстель я готов был стать посмешищем. Только отчего ты не смеялась со всеми, отчего ты плакала?
Граф сжал мои щеки с такой силой, что мог спокойно свернуть челюсть. Какого ответа он ждал? Нос заложило от соплей, и я не могла разлепить губы даже для вздоха.
— Ты должна была смеяться. Я просил тебя смеяться. Отчего ты веришь в реальность нереального и не видишь правды прямо перед своим носом?!
Я глядела ему в лицо, на нем не осталось никакой краски, оно вновь обрело французскую отрешённость, и я даже мысленно прорисовала на его плечах пиджак и вдруг чётко увидела его таким, каким он впервые вошёл ко мне на кухню. Я зажмурилась, пытаясь отогнать мираж, такой яркий, такой предательски манящий.
— Почему ты не видишь очевидное? — продолжал пытать меня граф, не позволяя разжать губ.
Я не могла ответить даже мысленно. Я уже не знала, что правда, а что ложь, кто стоит передо мной — непонятно откуда появившийся Дон Антонио в набедренной повязке из заячьей шкуры или холеный француз, небрежно наигрывающий на рояле популярную мелодию? Я даже не знала, на каком языке он говорит со мной и говорит ли вообще.
— Впрочем, я сам, как художник, до безобразия приземлён и никогда не пойму, как из смеси зелёного с красным можно получить белый… Быть может, абсентовую зелень просто вытравит боль. Это ведь больно, верно?
Я кивнула. Граф ослабил хватку, но я оставалась не в силах произнести своим пересохшим ртом и звука. Зачем он заставил меня вспомнить жуткую боль от ожога соком ядовитого дуба, когда кажется, что кожу раздирают наждачной бумагой — тогда я сразу же научилась в калифорнийских парках не сходить с протоптанных троп. Тропа! Где моя тропа? Просто покажите мне её, но граф уже не смотрел на меня, руки его упали вдоль тела, и я, не готовая к свободе, завалилась назад, как кукла-неваляшка и вновь ударилась макушкой в ледяную грудь.
— Надеюсь, до среды я сумею увидеть результат, — подбородок графа вновь придавил меня вниз. — Если, конечно, Лоран пожелает увидеть меня, во что я не верю. Мы попрощались у ручья, и боюсь, даже будучи в Париже, он не навестит меня более. Я всегда ассоциировался у него лишь с болью, а теперь боли стало в разы больше. Боль нельзя любить, боль стремишься забыть. Я тревожусь за него, хотя и понимаю, что это лишнее. Габриэль присмотрит за ним лучше моего, хотя, мне кажется, Лоран не нуждается больше ни в чьей помощи. Я просто продолжаю видеть в нём ребёнка, корчащегося от нестерпимой головной боли, и всё пытаюсь сделать его своим. В Мексике ещё в прошлом веке некоторые сумасшедшие блюли страшную традицию — младшая дочь остаётся с матерью до самой её смерти, чтобы заботиться о ней. Девочка с рождения лишена собственного счастья. Я стал таким отцом, потому что испугался одиночества. Но судьбу не обманешь, я не заслужил права быть кому-то нужным, и уже слишком поздно что-то менять. Прости, что говорю тебе всё это. Наверное, я просто трус, чтобы сказать это перед зеркалом, глядя пустым взглядом в пустые глаза. Я даже не хочу видеть твои глаза, они слишком о многом мне говорят, а я не желаю их больше слушать.
Граф оттолкнул меня так резко, что я не успела ухватиться за него, и между нами вновь были пять шагов, только теперь непреодолимых. Он действительно глядел в сторону, и на лице его застыла гримаса то ли боли, то ли отвращения. Ко мне или самому себе, оставалось лишь гадать. Он вновь зашагал вперёд, я бросилась следом.
— Куда мы идём? — на бегу выкрикнула я вопрос, надеясь, что для ответа граф сбавит скорость.
Ответа не последовало, но идти он стал медленнее, и я сохранила надежду вновь получить ответ, пусть и с опозданием. Здесь на тёмной дороге оставалась лишь оболочка графа, мысли же его парили далеко отсюда — запутались в тонких ветвях деревьев у ручья или же завязли в трясины далёкого прошлого, кто знает… Дорога отовсюду далека, и мне остаётся лишь покорно ждать его возвращения, ведь то, что он взял меня в этот путь, придавало мне веса в собственных глазах.