Каталина замолчала и слилась с темнотой, но разговор не был окончен. И через минуту она заговорила вновь.
— Я не должна говорить с тобой, но твоя боль настолько сильна, что не способна уместиться в твоём теле, и ты безжалостно даришь её окружающим. Находиться подле тебя мучительно больно, и я пытаюсь забрать от тебя хоть что-то, чтобы моя семья не мучилась кошмарами, насылаемыми тобой. Твой сон будет черён и спокоен. Мы подарим тебе целый вечер для подготовки к встрече с Габриэлем, а пока запомни одно: человек должен найти счастье в самом себе, только лишь потом он может поделиться им с близкими и получить от них счастье взамен. Никто не желает получать боль другого. Боли все бегут, она не может объединять, она разлучает людей.
Вновь тишина и тьма. Но Каталина оставалась подле дивана, и я ждала, когда она скажет то, что приберегла напоследок. То, с сознанием чего я должна уснуть.
— В твоей душе скопилось слишком много лишних вопросов. Забудь их, потому что ты не сумеешь задать их и не получишь на них ответ. Не следует знать больше, чем следует знать для жизни. Любопытство не ведёт к знаниям, оно ведёт к пропасти безверия в себя. А без веры в себя ты мёртв. И всё же на один вопрос я дам тебе ответ. Я расскажу, как умер сын дона Антонио. Он умер так, как веками умирали дети, которых не пожелали взять другие люди после смерти матерей. Он умер подле Марии-Круз, когда она больше не могла его кормить, и был сожжён вместе с ней. Такова традиция племени. А теперь спи, и пусть дух твой спит вместе с тобой. Он слишком устал метаться по всем сторонам света, чтобы отыскать для тебя жизнь.
И с последним звуком её голоса пришла тьма — беспросветная, но тёплая, не сравнимая с ледяной пустотой моих снов в доме Лорана. А темнота привела за собой свет и гам. Я открыла глаза и тут же села, оказавшись в центре боевых действий. Мальчик лет пяти сиганул на меня прямо со спинки дивана, но я не успела поймать его, так ловко кубарем он скатился вниз к двум другим детям, разрушая построенную из палочек башню. На детские крики никто не обратил внимания. Я попыталась подняться и дойти до кухни, в которой каким-то невообразимым образом разместились шесть женщин. Моника стояла ко мне лицом и живо работала чугунным прессом, расплющивая в лепёшки шарики теста. Она молчала, тогда как остальные тараторили что-то по-испански, перебивая беседу громкими взрывами смеха. Поняв, что со мной не станут разговаривать, я вернулась на диван, ставший для меня скамьёй подсудимых. Старый, продавленный, потёртый, днём он не казался таким твёрдым.
За окном было темно, но в гостиной не оказалось ни одних часов, чтобы указать мне точное время. Каталина не выглядела заспанной. Она оставалась в прежней одежде и могла вовсе не ложиться. Я закрыла глаза, чтобы попытаться увидеть свою душу, но тут же увидела лицо графа. Так явственно, будто тот выступил из темноты. Я тут же открыла глаза и зажмурилась от неестественно яркого света десятка торшеров, напиханных во все углы дома. Попыталась вновь закрыть глаза. Граф никуда не делся, и так продолжалось вечность. Как только я закрывала глаза, появлялась новая картинка, будто я перелистывала фотоальбом, и я могла с точностью назвать день, из которого был вырван очередной кадр. Неужели в моей голове не осталось ни единой мысли, не связанной с графом?
Что я покажу Габриэлю? Своё помешательство? И не расценит ли он это как просьбу отдать меня вместо Клифа графу? Отдать как вещь. Как куклу. Или как глоток живительной крови? Я даже не вздрогнула от проступившей в мозгу мысли, будто наконец добралась до сути нашей ночной прогулки. Как я могла в сотый раз поверить в искренность желания графа дю Сенга помочь мне? Нет, нет и ещё тысячу раз нет — он нагло меня программировал! Казалось, честным со мной оставался лишь Лоран, предупредивший, что на церемонии меня ждёт сюрприз, и я никогда не пойму мотивы собравшихся там чудовищ. Однако бывший хозяин меня не дооценивал. Я знаю их мотивы. Любые их мотивы обозначаются одним словом — эгоизм, и написано оно свежей кровью.
Я потянула носом, пытаясь удержать внутри очередную порцию океанской воды, но струя оказалась слишком сильной, и пришлось воспользоваться пальцем, на котором остался кровавый след. Вот, сам организм даёт мне подтверждение правильности сделанных выводов. Я сильнее потянула носом и размазала над губой кровь, почувствовав лёгкий укол в сердце: как же так получилось, что меня полностью опустошили? Граф высосал меня без единого укуса. Он и есть самое настоящее чудовище, и я согласна с Алехандро — с ним не хочется делить даже кукурузную лепёшку.
Неужели в моей душе не осталось ничего, кроме графа? И что же даёт ему такую силу, перед которой отступает даже Габриэль? Что?! Что может победить его? Что способно остановить перетекание моей воли в его?