— Возьми салфетку и пошли.
Я зажала нос тремя скомканными бумажными платками, которые тут же промокли, и осторожно двинулась следом за Каталиной. У меня возникло ощущение, что я иду по музею восковых фигур — все замерли, будто не только говорить, но и двигаться при мне им запретили. Никто с нами не вышел. Дверь захлопнулась сама собой. «Бьюик» оказался единственной припаркованной перед домом машиной. Свободной рукой я открыла дверцу, радуясь, что Каталина не предложила мне сесть за руль. Густой и душный воздух раскрасился запахами лепёшек и фасоли, но моим ртом окончательно завладел приторно-кислый привкус крови.
Я в страхе скосила глаза на Каталину, но та и вида не подала, что её как-то тревожит моя кровь, и я поняла, что страх мой скорее наигранный, чем животный. Головой я понимала, что рядом со мной сидит хищник, для которого истекающая кровью жертва является самым лакомым кусочком. Только сердце моё оставалось спокойным, будто инстинкт самосохранения, который пусть и с опозданием, но всегда срабатывал подле графа, куда-то делся. Я не могла понять причину такого разногласия между моей головой и моим телом. Быть может, от Каталины действительно не исходило никакой опасности, или же я просто из поля влияния графа плавно перешла под пресс воли Каталины. Воли, намного сильнее мне известных, способной подчинить даже инстинкты.
Сколько я не пыталась вздрогнуть, у меня не получалось. Я не жалась к дверце, как было всегда, когда за рулём сидел Клиф, которого я раньше вовсе не боялась. Как же обманчива человеческая природа, как шатка наша связь с землёй, как легко нас оторвать от привычных ценностей, лишив элементарного отвращения перед монстрами. Как же ничтожна моя воля перед чьим-то безапелляционным решением. Зачем только они разыгрывают передо мной весь этот цирк?! Жалкие клоуны…
Парк опустел. Я насчитала с десяток машин. Следов костра не осталось. Полные вчера мусорные баки оказались пустыми. Индейцы сидели под деревянными навесами за столиками для пикника. Двое сразу поднялись и, не сказав Каталине и слова приветствия, направились к машине забрать приготовленный завтрак. Мы пошли к крайнему столику. За всю дорогу Каталина не проронила и слова и сейчас даже не поманила меня рукой. Ни одного лишнего звука. Ни одного ненужного движения. Зачем, я и так знала, что она передаст меня из рук в руки. Только не знала в чьи: тянущихся ко мне рук было слишком много.
В склонившейся над столиком фигуре я признала Габриэля. Пять минут, что я простояла подле него, я наблюдала лишь макушку светлой бейсболки.
— Имен, утин, капан, катауас, мисур, — принялась считать Каталина. Я слышала, как мерно поднималась и опускалась на асфальтированную дорожку её босая стопа.
— Пире, — сказал, не отрываясь от работы, Габриэль. Ещё на празднике я догадалась, что это было приглашением присесть.
Каталина осталась стоять, и вождь сказал ей что-то на своём языке, продолжая долбить тонкой палочкой ветку, которой надлежало стать дудкой. Я проследила за взглядом Каталины и увидела Лорана. Он стоял под деревом, вытянувшись так, будто его растянули на прокрустовом ложе. На нём не было даже набедренной повязки. Из зелёного тело стало багровым, местами кроваво-ярким, а местами белесым — там, где начали подсыхать кровавые пузыри. Прикрытые глаза и плотно сжатые губы выдавали жуткую боль, которую вампир сносил с той же стойкостью, что и отравление. Кажется, прошла уже сотня лет с той ночи, когда он валялся зелёным змеем на кафельном полу кухни. На Лорана никто не обращал внимания. Индейцы играли в кости, смеялись и готовились расправиться с принесённой едой. Их праздник ещё не кончился, а праздник моего бывшего хозяина даже не начинался.
Клифа нигде не было видно, хотя я уже свернула шею, всматриваясь в каждый уголок верхнего парка. Он мог остаться у ручья или в бане до того самого момента, как его призовут. Габриэль продолжал увлечённо долбить дудку, будто вовсе позабыл о моем присутствии, а я не могла оторвать взгляда от покрывшегося буграми, как после страшной оспы, лица Лорана, и в душе радовалась, что граф не видит сына таким. Моё ненавидящее вампиров сердце сжималось от жалости, а в его любви к приёмному сыну я не сомневалась, сколько бы он не талдычил о своём эгоизме.
Граф. Снова граф. Опять граф. Я не могла перестать думать о нём, даже сидя подле индейца. Зачем выставили передо мной Лорана? Не для того ли, чтобы я вспомнила, ради чего тот не позволил мне умереть от очередной панической атаки. Я помнила и прекрасно понимала, что никто здесь не жалеет меня, все жалеют Клифа. Быть может, байкер ушёл, чтобы не видеть плачевное состояние француза? Конечно, он ушёл не из-за меня.