— Странно, — Габриэль смотрел поверх моей головы, явно на Алехандро, но я не чувствовала спиной взгляда брата Марии-Круз. — Всегда следует искать защиты в своей семье, а не в чужой.
— Я не искала защиты у чужих. Я пробовала вылечиться сама.
Я хотела сказать это гордо, но голос скукожился, став тихим и скрипучим, словно ржавая калитка.
— Нет, за тебя встала чужая семья: дон Антонио и его сын, но и они не признали тебя своей, а человек без семьи ничто, — продолжил Габриэль холодно, уже не как добрый дедушка, а строгий судья. — Даже эта мошка, что только что перелетела через наш стол, важнее человека, у которого нет семьи. Даже шампур и навоз важнее одинокого человека. По крайней мере ими обоими можно убить, а одинокий человек погибнет сам, ибо беззащитен перед врагами своими. Одинокий человек беднее новорожденного, беднее червяка. По одиночке мы не стоим ничего и лишь среди тех, кто родня нам по крови, мы сильны и значимы. У нас есть прекрасный обычай, коль человек плох, то глава семьи заплатит соседнему племени, чтобы убить его, чтобы тот не причинил семье вреда. И вот потому мы хороший народ, а каков твой народ, если ты спокойно живёшь без семьи столько лет?
— Я иногда звоню родителям, — отозвалась я ещё тише, не в силах отыскать голос. — А сейчас я хочу поехать к ним.
Я выкрикнула это в полный голос. Да, это то, что желал услышать от меня Габриэль. Это то, что научил меня сказать ему граф. Да, Антуан действительно встал на мою защиту, а я снова усомнилась в нём.
— Когда же ты едешь?
— В среду. У меня есть билет на самолёт.
Я разжала руку, испугавшись, что дудка не выдержит такого жаркого объятия.
— Удачного пути тебе, Екатерина. Только возьми с собой верного спутника. Алехандро!
Я резко обернулась, будто кто-то вывернул мне шею. Алехандро стоял у меня за спиной, держа на поводке огромного хаски, который изо всех сил рвался к Габриэлю. Я раскрыла рот, но не издала и звука — это была собака с картины графа. Нет, не срисованная мной с фотографии, а та, в которую француз превратил мой набросок. Алехандро выпустил из рук поводок. Собака бросилась к индейцу и подставила бок для ласки. Габриэль с улыбкой принялся теребить шерсть, всякий раз мусоля во рту пальцы.
— Остальных блох выведешь, — наконец поднял на меня глаза Габриэль, облизывая указательный палец.
Я с трудом сдержала рвотный позыв, сообразив, что он только что ел блох. Впрочем, индейцы всегда ели кузнечиков, так что собачьи блохи не далеко ушли от традиционной диеты.
— Он будет тебя любить. Никогда не предаст. И научит любить в ответ. Возьми поводок. Ступай.
Я сжала в одной руке дудку, во второй жёсткий поводок.
— Куда мне идти? — через силу спросила я, не веря, что аудиенция закончена, а я всё ещё жива.
Габриэль за это время успел встать, отряхнуться и направиться к лестнице.
— У меня ни машины, ни телефона, ни денег! — крикнула я ему в спину, и не получив ответа, бросилась бежать — вернее это собака рванула за своим старым хозяином, а я лишь полетела следом и ухватилась за дерево, чтобы остановиться и не налететь на древнего вождя индейцев. Собака прекратила вырываться и стала нюхать землю. Я принялась накручивать на руку поводок и, нагнувшись, увидела подаренные Клифом серьги.
— Где Клиф? — выкрикнула я раньше, чем поняла, что он последний, о ком я должна была спрашивать Габриэля.
Но индеец в этот раз услышал меня и обернулся, пригвоздив к месту тяжёлым взглядом.
— Прощается с Джанет. С тобой ему нет надобности прощаться. Он никогда не знал Екатерины. Дождись моей внучки на парковке. Моника приедет за тобой. Доброй дороги тебе, Екатерина. Береги собаку. И оживи дудку.
Больше он ничего не сказал и как-то совсем по-стариковски медленно, держась руками за перила, принялся спускаться по лестнице. Я перехватила поводок прямо у ошейника, чтобы собака не ринула вниз, но хаски не шелохнулся, только тихо заскулил, виляя хвостом. Тяжело прощаться с прошлом. Я знаю, как тяжело.
Переложив дудку в руку с поводком, я подняла с земли серьги, почистила их об юбку и сдула оставшуюся грязь, но не успела поднести к уху. Сильная рука сжала мне запястье. Я подняла глаза. Передо мной стоял Алехандро.
— Это не твоё. Отдай.
Я положила серьги в протянутую руку, и индеец отпустил меня.
— Всё остальное тоже.
— Что?
Когда он успел дёрнуть за юбку, чтобы та свалилась к ногам. На мне не было нижнего белья, и если я сейчас сниму кофту…
— Всё снимай. Брошенные тобой сандалии я уже нашёл.
Он вырвал из моих рук поводок, и я поняла, что никуда не денусь. Алехандро аккуратно перекинул через руку одежду Джанет и вернул мне поводок.