— Катенька, я хочу наконец увидеть твоё лицо.
Слишком ласковый голос не предвещал ничего хорошего, но я была вынуждена обернуться.
Граф сидел на полу, скрестив ноги под полотенцем, и держал раскрытым альбом для рисования. В правой руке дрожал карандаш, выстукивая по бумаге нервный вальс. Я вновь уронила полотенце, но ноги отказывались сгибаться, я окаменела.
— Катенька, ты можешь укрыться. Мне нужны лишь твои глаза, — говорил он вкрадчиво, как с ребёнком, и русские слова в его устах теперь казались мне более музыкальными, чем прежняя французская речь. — Я мечтаю дописать крестьянку, как только окажусь в своей парижской мастерской.
— Вы же обещали не писать мой портрет, пока я…
Я не смогла произнести слово «жива». Ноги подкосились, и я осела на пол.
— Та, которая начинала мне позировать, умерла как раз сегодня. Так получилось, что ты, Катенька, очень похожа на ту Кэтрин. Страшно походить не на себя, а на кого-то другого… А иногда смертельно опасно. Пусть лучше это сходство видит только художник, даже такой никудышный, как господин Сенгелов.
— Антон Павлович, — я с трудом произносила имя, которое щипало язык похлеще мексиканской сальсы, хотя вновь не знала, что собираюсь сказать — быть может, уточнить, является ли моё позирование платой за его услуги по моему спасению. Или же меня ждёт что-то ещё?
— Ты так легко запомнила моё имя, потому что оно Чеховское? — слащавая улыбка, заставляющая сердце бешено биться, и глаза — стальные, мёртвые, жестокие. — Да, да… У меня со всех сторон литературные тёзки, да мало проку с того! Сочинять истории я не умею. Я — художник! Художник-самоучка, курс я так и не закончил в связи с катастрофическим безденежьем, которое занесло меня сначала в Ново-Архангельск, а затем в колонию Росс. Но эту скучную историю одного неудачника Антуан дю Сенг постарался забыть и не желает вспоминать. Её мог бы рассказать Габриэль, но раз он спас тебя своим появлением в спальне миссис Винчестер, то теперь явно не пожелает убить скучным рассказом… Поверь, в жизни Антона не было ничего интересного, была лишь нищета и грязь, которые сделали его беспринципным и мелочным, иначе бы он не выжил. Мне нравятся твои глаза. В них столько жалости к себе. В них столько страха передо мной. Сумею ли я забрать их от тебя и оживить на холсте, чтобы мои старания не пропали даром? Я выкинул твою одежду, Клиф забрал твои волосы, но достаточно ли этого? Или ты ждёшь, когда кто-то заиграет на дудке, потому что ты уже не можешь иначе?
Я не заметила, как пропал из его рук карандаш. Теперь он приложил к губам мою дудку, которая до того лежала в пакете вместе с поводком, и заиграл, и я сразу почувствовала желание вскочить на ноги и вскочила, боясь, что, как в сказке, граф заставит меня пуститься в пляс. Но нет, я спокойно подошла к нему и схватила дудку, желая забрать. Только он держал её слишком крепко, и дудка треснула под моими слабыми пальцами.
— Я рад, что ты сломала её сама.
— Это был подарок, — я почувствовала на глазах слёзы и увидела заботливое лицо Габриэля, но тут же получила звонкую пощёчину, от которой чуть не отлетела к двери.
— Он спас тебя однажды и только однажды там, в особняке миссис Винчестер. Остальное — моя заслуга. И я хочу, чтобы ты уяснила себе это раз и навсегда. Дрянь!
Альбом и карандаш валялись на полу, но граф не поднял их, лишь схватил с пола соскользнувшее полотенце и ринулся обратно в ванную, чтобы пройти к себе в спальню. Потирая щеку, я нагнулась к альбому. Как же хорошо он рисовал! Это была неприкрытая зависть.
35 "Живой человек"
— Это моё! Отдай!
Граф облачился в новую тройку, затянул галстук, оправил манжеты. Только улыбку не надел. Глаза его метали молнии, и я лишь сильнее потёрла щеку, проверяя, на месте ли зубы. Он выхватил альбом и уже повернул ко мне спину, но вновь обернулся, и я уткнулась носом ему в грудь. Тяжёлая рука легла мне за затылок и стянула волосы, будто готовилась снять скальп.
— Не испытывай моего терпения, я перестал контролировать себя. Ты разбудила во мне живого человека с его обидами и злостью. Я никогда прежде не поднимал руки на женщину, никогда… Нет, я вру, — теперь его пальцы сжимали мне щеки, заставляя приоткрыть губы, будто в ожидании поцелуя. — Однажды я ударил женщину, женщину, которая подарила мне жизнь. Я ударил собственную мать за то, что она не вышла замуж за моего отца. За то, что я на всю жизнь остался байстрюком. Я никогда не знал, что отец раньше был женат и что жена его умерла в родах, родив мёртвого ребёнка. Мы жили в Пскове, в небольшом доме, и я никогда не понимал, что мать иного сословия и на самом деле всего лишь экономка — мне казалось, что она просто не доверяет челяди и потому желает за всем следить. В семь лет меня отправили в пансион, потом меня забрала к себе тётка в Петербург, чтобы я учил двух её сыновей, потом я поступил на курс живописи и вернулся домой лишь на похороны отца. Он оставил мне письмо, в котором уверял, что безумно любил мою мать, но так и не склонил её к замужеству, потому что та не считала себя ему ровней. Там были бумаги, в которых он признавал меня сыном и оставлял наследство. Я швырнул это письмо в лицо матери и, не знаю, как дотянулся до её лица. Мне было стыдно. Настолько стыдно, что я выбежал, не простившись, и на собственной лошади добрался до Петербурга, бросил курс, сменил имя, потому что мне казалось, что все знают про то, что я байстрюк… Наследства, как сама понимаешь, я не получил. Тётка позаботилась о том, чтобы прикарманить все деньги брата. Матери я больше не видел. Даже не знаю, когда она умерла и где доживала последние годы. Я скитался по чужим домам, прикидываясь студентом, но воспитанники мне быстро надоедали. Я пытался рисовать в театре. Однако ни одна постановка, в которой я работал, так и не получила одобрения цензора. Где меня действительно ценили, так это в Кунсткамере, потому что я хорошо делал чучела. Там меня и заметил господин Врангель и забрал с собой в Ново-Архангельск, а потом в Калифорнию, откуда я уже не вернулся…