— Не называй меня так. Не называй меня даже Антуаном. «Ваше Сиятельство» больше подойдёт для нашего прощания.
Я всё ждала поцелуя, но граф поднялся с кровати и направился к двери, бросив не оборачиваясь:
— Я не собираюсь исповедоваться перед тобой. Хороших сновидений.
Я сжалась от его слов, боясь закрыть глаза и погрузиться в неведомую мне жизнь. Но сил не было, глаза слипались и, свернувшись калачиком под одеялом, я вскоре заснула, чтобы провести последнюю ночь в доме Лорана в чёрной пустоте.
— У тебя есть ровно минута, чтобы одеться. Завтрак стынет.
Я вскочила с кровати, но графа уже не было в комнате. Одежда, немного примятая, осталась лежать в ногах кровати, но к ней добавился мой рюкзак. Я бросилась в ванную и решила заодно почистить зубы, не уверенная, что у меня будет время зайти в ванную после завтрака. Я взяла с собой лишь самое необходимое, что поместилось в рюкзак, оделась и закрепила передние пряди солнцезащитными очками.
— Отчего вы не поехали в Форт-Росс, у нас ведь было на это время? — спросила я, отодвигая в сторону пустую тарелку. Омлет, как всегда, оказался выше всяких похвал.
— У меня не осталось тёплых воспоминаний. Меня выгнали оттуда с позором, хотя в сущности я радел об успехе Компании.
— Крадя из её казны?
— Я не крал, я давал взятки испанцам, чтобы они покупали только у нас и взимали меньше пошлин. Такие были правила торговли, они не изменились до сих пор, кажется… Я немного получал назад, самую малость…
— Вы же художник?
— В Ситке я был ещё художником, зарисовывая быт алеутов, а сюда Врангель взял меня уже в качестве торгового представителя, потому что я продолжал хорошо смотреться в сюртуке, знал языки, особенно латынь. Церковный язык мог расположить к нам святых отцов, которые держали под контролем продажи что воловьих шкур, что пшеницы. В пансионе я вызубривал латинские тексты, никогда не думая, что они пригодятся мне в жизни. Всегда считал, что эта зубрёжка лишь бережёт мою спину от розог. Впрочем, в Колонии я мечтал о розгах. Но ты нагло лезешь мне в душу, а туда я не собираюсь тебя пускать.
— Я не спрашиваю про Аниту…
— Потому что ждёшь, когда я сам расскажу, а я не расскажу… Мне нравится смотреть, как ты краснеешь, я уже подобрал палитру для портрета своей крестьянки. А волосы тебе всё же лучше отрастить…
Я кивнула и допила кофе.
— Кто покормит змей? — спросил граф. — Ты или я?
Мой взгляд говорил за себя. Граф улыбнулся.
— Я уже позаботился о них. Лорану не в чем будет меня упрекнуть.
— Как он?
— Должно быть, хорошо. Во всяком случае, хуже, чем было, не будет. Ты готова?
Я кивнула.
— Тогда прощай.
— Я думала, вы останетесь со мной ещё хотя бы на полчаса…
Он молча вышел в гараж и сел на пассажирское сиденье микроавтобуса.
— Катенька, зачем ты хочешь знать про Аниту? — спросил он, когда я пристегнула ремень безопасности.
— Я так мало о вас знаю.
— Тебе легче будет меня забыть.
— А я не хочу вас забывать.
— А я хочу, чтобы ты меня забыла.
— Тогда расскажите про казнокрада Сенгелова и жгучую брюнетку Аниту.
В его взгляде читалось согласие. Я дрожащей рукой завела машину, на мгновение обернувшись к чёрному гробу, занявшему половину микроавтобуса, и потом взглянула обратно на графа, в ногах которого лежал мой рюкзак. Мы отъехали от дома. Я даже не взглянула в зеркало заднего вида. Я попрощалась с Калифорнией в темноте пустого сна.
— Англичане, французы, американцы да и сами испанцы превратили Монтерей в настоящий портовый город, в котором, как и в любом порту, должен был быть бордель, но его не было, как не было даже гостиниц. Команды спали на кораблях, путешествующие торговцы находили приют в миссиях, где за пару песо индейцы предлагали им своих сестёр, жён, дочерей… У них никогда не было строгой морали и навязанная им религия не изменила их образа жизни — однако теперь это было настоящей торговлей. Кто был расторопнее, приводил жён в порт, чтобы получить с матросов побольше. Мир мужчин жесток, Катенька, но мы и платим за свою похоть. Европейцы в итоге перезаражали всех женщин сифилисом. У русских тоже было представительство в Монтерее. Там был офис, склад и подобие квартиры, за которой кто-то должен был следить. И я взял себе девочку, звали её Мария-Круз. Хотя ей было уже четырнадцать, никто её не коснулся, так как почти всю жизнь она провела в доме начальника таможни, сначала играя с его детьми, а потом учась у его жены плести кружева. Я быстро завязал дружеские отношения с половиной испанской аристократии калифорнийской столицы, блистая пансионными знаниями. И, конечно, стал на короткой ноге с семейством начальника таможни. Все вопросы решались после плотного ужина и сигар с бренди. У его жены была замечательная сестра, которая прекрасно пела и всегда радовалась, если я мог ей подыграть. Муж её был англичанином, за которого отец отдал её, когда тот был успешным торговцем, но фортуна быстро от него отвернулась, и в то время он стал единственным учителем для молодой калифорнийской аристократии. Его прежними связями я и пользовался, втеревшись в доверие как недавний европеец. Вместе мы зачитывали до дыр бостонскую прессу, если там был напечатан новый рассказ Эдгара По, иногда я немного преподавал в его школе. Анита была одной из моих учениц, я учил её французскому, но я забежал вперёд, не так ли?