— Как?
— А это тебе знать не обязательно.
— И?
— Я уехал подальше от Монтерея и Санта-Барбары. Я боялся, что могу убить Аниту, хотя Габриэль и научил меня утолять голод не людьми, но мы, европейцы, по натуре слишком жестоки, и смерть лишь усиливает наши звериные качества. Чтобы любимая дочка не шибко горевала о русском женихе или больше для процветания бизнеса через полгода отец выдал Аниту замуж за бостонца, но тот обманул надежды тестя, бросил бизнес, решив, что заработал достаточно, и увёз молодую жену в Массачусетс, где она родила ему трёх детей. Она могла бы родить и больше — семнадцать, как её мать, но американская семья её мужа попросила Аниту остановиться и отправила доучиваться в школу, чтобы она хотя бы научилась писать по-английски. Думаю, французский ей не пригодился. Ты довольна моим рассказом?
— А Алехандро? — едва выдохнула я. — Он пытался вас убить, я слышала это на церемонии…
— Совсем не из-за сестры. Это случилось раньше смерти Марии-Круз. Я обыграл его в кости. И при жизни он смирился с решением Габриэля. Удивительно, насколько живой человек не в силах разглядеть вампира. Я принимал Габриэля за живого, когда ходил к ним в деревню рисовать…
— Вы жалели о смерти Марии-Круз?
— Нет, это стало облегчением. Я не жалел и о сыне. Я знал, что такое жизнь байстрюка. А на его матери я никогда бы не женился, у меня не было силы духа отца. Я жалел об Аните. Её единственный поцелуй я запомнил на всю жизнь.
— И вы уехали в Париж?
— Не сразу, у меня не было ни гроша в кармане. Я жил с индейцами в Санта-Крузе, чтобы не попасться случайно на глаза знакомым в Монтерее. Потом началась золотая лихорадка, и я перебрался в Колумбию, пока в городок не набежало золотоискателей. Годы летели быстро, я накопил денег и перебрался на восточное побережье, где встретил Дега и его семью… Потом отправился с ним в Париж. И с тех пор я парижанин. А теперь припаркуйся где-нибудь. Время проститься.
Две минуты, пока я искала, где остановить машину, граф молчал, потом, не говоря больше и слова, перебрался назад, но крышку не захлопнул.
— Катенька, ты не мёртвая ветка можжевельника. Габриэль научил меня выбирать живые.
Когда я склонилась над графом, его глаза уже были закрыты, и выглядел он обыкновенным покойником. Я позвала его тихо, потом настойчивее, но он больше не отозвался. Я склонилась к его лицу и запечатлела на лбу короткий поцелуй.
— Спасибо вам, Антон Павлович, — прошептала я, но он не возмутился упоминанию своего забытого имени.
Лицо его застыло в безмятежности смерти. Я опустила крышку гроба, повернула ключ, кликнула до сих пор мертвенно-неподвижно сидевшую в кресле собаку, решив выгулять перед полётом. В ближайшую урну я опустила ключ, борясь с желанием открыть гроб и заставить господина Сенгелова взглянуть на меня в последний раз. Моя калифорнийская жизнь закончилась.
36 "Катя дома"
Вокруг сновали сотни людей, но я не видела и не слышала их. Внутри разлилась пустота, заполнив собой всё, что когда-то умело чувствовать. Кажется, после змеи я была живее. Прощальный поцелуй убил во мне что-то очень важное, надежду стать кому-то нужной. Где-то в подсознании я всегда верила, что граф заботится обо мне не из-за скуки и жалости, но прощание доказало обратное. В голове отчётливо прозвучали слова Лорана, что если я не составлю для его отца культурную программу, мне придётся развлекать его самой. Должно быть, до встречи с индейцами он действительно развлекался моими проблемами и, лишь столкнувшись лицом к лицу со своим создателем, вытащил меня из сплетённой Клифом паутины. Или всё же Клиф сам отпустил меня? Или, если верить словам Габриэля, мой живой дух победил двух мёртвых…
Хотелось бы поверить словам индейца, но отчего-то приходилось склоняться к правоте графа, что я жива лишь его усилиями. Все десять дней он с головой макал меня в болото моей беспомощности, и я, несмотря на свои глупые протесты, покорно бултыхалась в нём, не пытаясь выплыть. Он бросил меня, чтобы я научилась плавать? Или же потому что утратил ко мне всякий интерес?
— Катенька…
Я никогда не забуду его голос, он будет бить в мои барабанные перепонки в тишине бессонных ночей. Навечно. Я не забуду его. Забыть его невозможно. Даже если я о нём ничего не знаю. Но я ведь знаю, я знаю больше, чем мне следовало знать, и эти знания приклеили его образ к моей душе, как тень к телу. Навсегда. На любой свой шаг я стану оглядываться, будто встречу его ледяной взгляд и прочту в нём одобрение. Только способна ли я сделать хоть один шаг, заслуживающий его одобрения? И должна ли я искать его похвалу? Не должна, но буду… Не хочу, но придётся…