Он отравил меня. Он отобрал подаренную Габриэлем свободу. Он сломал меня, как дудку. Орёл, белый орёл — таким в моих мыслях был Габриэль, а орёл символизирует для американцев свободу. Антон Павлович переломил брошенную мне Габриэлем соломинку. Только зачем? Антон, Антонио, Антуан всё ещё находился рядом в огромном здании аэропорта и прекрасно знал мои мысли, но не отвечал. Я не могла их не думать, они крутились в голове заезженной пластинкой. Быть может, это он включал проигрыватель раз за разом, всё глубже вколачивая гвозди в гроб моей жизни, хороня меня живую, не оставляя возможности выбраться из могилы. Не верь ему, так учил меня Клиф, но я его не слышала. Я не могла слышать. Я уже принадлежала господину Сенгелову безвозвратно. Я не могла ему сопротивляться, я была покорна его желаниям, как бедная Мария-Круз.
Я зарегистрировалась на рейс, сдала собаку, прошла контроль и уселась за стол с огромным гамбургером, решив заставить себя почувствовать голод. Я заполняла пустой желудок, но вкуса у пищи не было, она даже не вызвала во мне отвращения. Наверное, я не желала заедать вкус приготовленного графом омлета. Сумею ли я когда-нибудь начать есть чужую еду? Смогу ли я почувствовать вкус маминого борща? Губы непроизвольно сложились в презрительную усмешку графа дю Сенга. Я закрыла глаза и стала отсчитывать в обратном порядке: десять, девять, восемь в надежде запустить свою новую жизнь. И на слове «пуск» я вновь взглянула на мир. В глазах рябило даже через солнцезащитные очки, в которых в стеклянном здании я выглядела жутко глупо — благо в Америке на тебя не обернутся, даже будь ты с помойным ведром на голове.
Меня немного отпустило, когда я проверила время и поняла, что самолёт в Париж уже вылетел. Быть может, я смогу дышать ровнее. Я совершенно не нервничала перед встречей с родителями. Это из-за выработанного за годы жизни в Америке правила не являться к кому-то без предупреждения, я всё теребила телефон, но так и не позвонила. Хотела кинуть текстовое сообщение, но вместо этого лишь заполнила на сайте Гэпа корзину, заказав на родительский адрес пару футболок и штанов, и заодно футболки для близнецов. Осталось снять машину.
Я пробуду с родителями не меньше месяца, пока решу, что делать дальше. Если не найду работу, отправлюсь путешествовать. Пусть и на машине, потому что теперь у меня была собака, что ограничивало свободу передвижений. Собаку граф отобрать не смог. Не смог? Он мыл её, и ему ничего не стоило отравить бедного пса. Моё сердце бешено колотилось весь полёт. Табличка в пункте выдачи дословно гласила «получение живых животных», и я молилась получить своего нового друга живым, и аж разревелась, прижавшись к его шерсти.
Время было раннее. Накрапывал дождик. У меня было время заполнить багажник машины собачьей едой, сладостями для семьи и одеждой на завтрашний день. Первым делом я купила ветровку и зонтик. Я не соскучилась по Сиэтлу. Совершенно. Но я была здесь. Граф сослал меня сюда. Быть может, таким образом он хотел засунуть меня под противный питерский дождь?
Я так и не спросила, посетил ли он когда-нибудь Петроград, Ленинград или уже Санкт-Петербург. Значит, мне не всё известно о господине Сенгелове. Так что можно было смело кусать ногти или всё же обновить в салоне маникюр. Теперь мы с Хаски были готовы предстать перед мамой. Я по памяти нашла дорогу, хотя в новом доме бывала лишь в гостях. Расправила волосы, взяла собаку на поводок и, зажмурившись на всё ещё летнее солнце, подошла к двери. В последний момент мне захотелось, чтобы матери не оказалось дома, но она слишком быстро открыла дверь, приготовившись послать подальше разносчиков рекламы.
— Катя?
Даже с дурацкой стрижкой, в тёмных очках и с собакой мать признала меня. Насколько она была мне рада, я понять не смогла, потому как сама не получила от объятий никакой радости. Мои плечи всё ещё ждали прощальных объятий графа. Да, даже перед лицом матери я думала об Антоне Павловиче. Отступившее наваждение наступало по всем фронтам с прежней силой, но я заставила себя выдать горькие слёзы разлуки с вампиром за радость от воссоединения с семьёй. Родители поспешили в это поверить. Братья полностью меня забыли, но быстро научились любить вновь, получив в подарок футболки и машинки. Через две недели, в начале сентября, мы отправились семьёй в сафари. Я оказалась зажатой между двумя их креслами, и всю дорогу пятилетки без умолку рассказывали мне всякую всячину, жутко смешивая два языка. Им не делали замечаний, а мне вновь сказали: