Сейчас был октябрь, а в конце сентября я получила ещё одну посылку. На коробке рукой Лорана был написан адрес получателя. Внутри лежала записка всего в шесть слов: «Вдруг ты хочешь услышать его голос ». Без обращения и подписи. К чему лишние формальности? Дрожащими руками я схватила бобину и на следующий день бросилась в музыкальный магазин в надежде, что там мне смогут её оцифровать. Через день в магазине меня встретили пятеро бородатых мужиков рокерского вида. Их интересовал лишь один вопрос: откуда у меня запись концерта Клифа? Они уже позвонили единственному оставшемуся в живых музыканту этой группы. Тот ответил, что запись была у Клифа, но когда тот пропал вместе с женой, запись исчезла. Зачем было что-то выдумывать? Я сказала почти правду. Мне её отдал один индеец, отцу которого Клиф оставил сумку с бобиной. О ней благополучно забыли, пока мы недавно не принялись разбирать старые вещи. Я попросила у них оцифровку для личного пользования и сказала, что права на бобину принадлежат, скорее всего, этому самому ещё живому музыканту.
Я слушала голос Клифа и ревела, ревела горючими слезами. Я знала, зачем Лоран послал мне бобину. Нет, не для того, чтобы мир вновь услышал голос Клифа, хотя сам Клиф был бы счастлив, а для того, чтобы я попыталась забыть его приёмного отца, Антона Павловича Сенгелова. Лоран, милый мой Лоран, как бы мне хотелось тебя увидеть, мой младший братик, но на посылке не был указан обратный адрес, а в записке не было и намёка на желание встретиться.
Сейчас, стоя на ночной улице, я поняла, что серьги — это второе напоминание о Клифе. Значит, придётся ждать третьего… И я с удовольствием буду его ждать. Быть может, оно станет моим освобождением от графа.
— Почему ты не желаешь встречаться с Сашей? — мать впервые за почти два месяца повысила на меня голос. — Тебе скоро двадцать пять!
— И что?
Мать промолчала. Я прошла к себе в гостиную, вставила в уши наушники и разревелась. Клиф, почему ты появился в моей жизни? Почему ты из неё ушёл?
— Катя? — мать сидела на другой половине дивана, которую освободила собака. — Ты ведь не просто так вернулась к нам. Скажи, наконец, что случилось? Ты ведь плачешь не из-за Саши.
— Мам, — я решила сказать почти правду. — Мне надоела моя прежняя жизнь. Я хочу попробовать себя в чём-то новом.
— Ты это нам уже говорила, — нетерпеливо перебила меня мама.
Я вытерла последние слёзы.
— Я рассталась с бойфрендом и…
— Он тебя бросил? — мама даже не дала мне договорить.
— Мам, — я уже обрела прежнее спокойствие. — Глагол «расстались» не синоним к «бросил».
— И… Ты ведь плачешь…
— Да. Мне жалко, что я потратила время не на того человека. Я не хочу совершить такую же ошибку во второй раз. Ни с мужчиной, ни с работой. Если я вам мешаю…
— Катя!
Я кивнула и прикрыла глаза. Мама догадалась уйти, но в дверях обернулась.
— Это тот художник?
Я промолчала, ведь это было бы полуправдой.
— Он ведь русский, да?
— С чего ты взяла?
— Ты слишком хорошо говоришь по-русски. Перед Беркли ты так не говорила.
— Да, мама. Он был русским. Был…
Это прекрасно завершало беседу, и я не солгала матери, почти не солгала… Если не считать того, что я соединила двух мёртвых воедино, чтобы создать одного живого… Впрочем, меня бросили оба, и потому глагол «бросили» превратился в «расстались».
Следующим на очереди был отец.
— Катя, сколько у тебя денег?
Я замерла над утренним чаем.
— Ты постоянно что-то покупаешь. Заказываешь братьям дорогую одежду. Не спешишь устраиваться на работу.
— У меня достаточно денег, пап.
— Откуда?
— Если я отвечу, что скопила, ты мне не поверишь, да? Унаследовала. Или, вернее, мне заплатили за одну маленькую услугу.
Лицо отца потемнело, и я поспешила успокоить его:
— Мне заплатили за то, что я взялась ухаживать за собакой. Её хозяин умер и не хотел, чтобы собака попала в приют. Он оставил мне много денег. Я могу спокойно не искать работу по меньшей мере год, но я буду её искать, как только подготовлю портфолио.
На этом допросы закончились. Осталось удивление.
— Не могу поверить, что кто-то может завещать деньги за ухаживание за собакой! — сплетничала мама с матерью Саши. — Нет, эти американцы — идиоты…
Наоборот, они умные. Они отлично умеют сводить с ума… Я вновь почти не лгала матери. Опять двое мёртвых соединились воедино: Антон Павлович положил на мой счёт деньги, заработанные на золотых приисках, а Габриэль отдал собаку. А третий, третий… Клиф научил меня любить… Я вслушивалась в его песни, но больше не плакала, мои губы расплывались в блаженной улыбке. Я как-то читала интервью с матерью Цоя, где та говорила, что это безумно больно и страшно слышать голос мёртвого сына. Нет, это восхитительно, восхитительно.