Наконец я нашла в себе силы отобрать лучшие рисунки, отдать их в переплёт и отослать в качестве рождественского подарка на парижский адрес графа дю Сенга. Да, я отсылала их именно графу, потому что узнать Антона Павловича мне не довелось. Кто знает, я могла ведь оказаться не такой уж плохой ученицей. В любом случае не будет иметь значения, от чьей руки сгорят рисунки.
— Наконец-то, — сказал отец, приняв переплетённый альбом за готовое портфолио.
Я не стала его разубеждать. Его мнение сейчас не имело никакого значения. Я ждала приговора от графа, но не получила ни письма, ни звонка. И ещё я надеялась на какую-нибудь весточку от Лорана, но пришлось свыкнуться с мыслью, что наши пути разошлись окончательно. Когда-то я мечтала об этом, так отчего теперь жалею? Быть может, подсознательно я ждала третьего знака? Однако его всё не было.
В феврале я сообщила родителям, что завтра уезжаю без каких-либо сборов. Пуховик с сапогами я купила по дороге из консульства, а больше, кроме двух паспортов и документов на собаку, мне не нужно было ничего.
— Ты едешь к нему, — сказала мама твёрдо, не назвав имени.
Пусть её слова не прозвучали вопросом, я всё равно кивнула. Зачем врать? В Питере мне не нужно было ничего, кроме Антона Павловича Сенгелова. Он пожелал меня видеть. Вот и всё. Разве могла я ослушаться? Нет, не могла. И не хотела.
— Ты говорила, что не желаешь тратить на него время.
Я не смотрела матери в глаза, потому что не могла признаться, что говорила ей о вымышленном персонаже, а этот был реальным. Даже слишком реальным. Он выжидал три месяца, прежде чем вновь приблизиться ко мне. Для чего нужно было заставлять меня верить в его безразличие? Что значило это фальшивое прощание? Да и не было прощания. Он будто вышел из комнаты на три месяца и сейчас вот-вот вернётся. Или наоборот, это я провела три месяца на пороге его комнаты и теперь готова войти. Он не позвонил, потому что его приглашение не нуждалось в лишних словах. Или же он боялся моего отказа? Только возможен ли был отказ?!
Я ждала его приглашения, потому и не стремилась искать работу. Потому мне и не давались рисунки, что мысленно я ненавидела героев, которые встали между мной и Антоном Павловичем. Я сожгла оставшиеся листы и надеялась, что в Париже уже давно сгорела моя графическая новелла.
Я не сообщила графу о дате прилёта, хотя и хотела послать письмо, потому нашла квартиру пустой. Не было даже записки. Откуда ей было быть?! Сомневаюсь, что граф побывал здесь лично, потому что его аромат не мог выветриться бесследно. У самой квартиры был какой-то непродажный вид, будто хозяину неожиданно сделали заманчивое предложение, и тот не посмел отказаться. Обои пастельного цвета с выпуклым растительным орнаментом, покрашенные деревянные рамы — старые, но плотные, в которые не задувал февральский ветер, и светлый наборный паркет. Одна комната осталась полностью пустой, а в другой оказалась лишь новая кровать, шкаф в углу, стол у окна и кресло — одно. Впрочем, граф предпочитал сидеть на полу… Однако его комнатой как раз могла оказаться пустая, о которой просто не успели ещё позаботиться, а нам с Хаски особых удобств не требовалось.
Я не оставила родителям координат, и, сколько бы те не просили связаться с родственниками, я проигнорировала просьбу. Мне не нужны были люди. Я ждала вампира. Неделю. Две. Он не появлялся и не звонил, но волнения пока не закрались мне в душу.
Я ещё не успела прочувствовать Петербург за свои короткие пробежки с собакой. Февральский снег временами был слишком ярким и слепил, тогда я старалась не выходить днём, чтобы не привлекать внимания солнцезащитными очками. Но март окончательно укрыл город грязным ковром, подарив моим глазам облегчение. Я пыталась не перестраиваться на новый часовой пояс, предпочитая ночную темноту, хотя стала замечать, что глаза слезятся не так сильно, что давало надежду на выздоровление.
Миновал месяц. Ни звонка, ни визита. Стало немного не по себе, но я не послала письма в Париж. Я боялась быть навязчивой. Антон Павлович прислал приглашение. Значит, собирался приехать и сделает это, когда тому будут способствовать обстоятельства. Я повторяла себе это ежесекундно, даже гуляя по набережной с собакой. И вот однажды мы добрели с Хаски аж до здания Кунсткамеры, где меня осенила мысль отправиться сюда при свете дня и расспросить про Антона Павловича Сенгелова, ведь явно о нём должны были остаться какие-то архивные данные.