Отставив в сторону едва пригубленный бокал, я вставила в уши наушники, нажала кнопку на телефоне и рухнула на незаправленную кровать. Хаски тут же придвинулся ко мне и лизнул в щеку. Я отстранила от себя собачью морду и улыбнулась.
— Нет, мой милый, твой поцелуй вообще не похож на поцелуй вампира. Уж тебе ли не знать, как целуют вампиры, когда целых пять лет ты служил бессмертному индейцу.
Пёс тут же упёрся передними лапами мне в бедро и начал отталкивать, будто я олицетворяла противные воспоминания, которые он пытался забыть, как и его новая хозяйка. Только как там говорил Михаил Юрьевич: «Забыть — забвенья не дал Бог. Любить — не доставало чувства». Впрочем, любить мне никто и не предлагал… Нет, мне предложили полюбить тебя, мой милый хаски, и я полюбила всей душой, как никого никогда не любила. Да, я действительно никого никогда не любила.
Ты — единственный, кто держит меня в жизни, кто не даёт воспользоваться окном как дверью, потому что уйди я, тебя некому будет кормить и выгуливать. Лет пять мне точно придётся пожить. Твой мудрый хозяин видел, что я до конца размотала клубок жизни, не оставив себе даже последнего желания… Он подарил мне тебя, и я обрела наконец смысл, который искала в тот страшный август, ровно год назад.
«Когда ты поймёшь, что жизнь была напрасна…» Я вздрогнула от слов, проникших из наушников в моё подсознание, и пальцы быстро вызвали на телефоне новую песню. Я закрыла глаза, чтобы расслабиться, но через мгновение подскочила, как от удара хлыстом. «Скрип пера по бумаге как предсмертный крик…» Я бросилась к ноутбуку и создала в текстовом редакторе новый документ. «Я пишу стихи всю ночь напролёт, зная наперёд, что их никто не прочтёт», — бессмертный голос мёртвого Майка Науменко, лидера питерской рок-группы «Зоопарк», продолжал хлестать меня по мокрым от слёз щекам.
А так ли мне надо, чтобы мою исповедь кто-то прочёл? Так ли мне надо, чтобы он это прочёл? Быть может, это надо прочесть мне? Настоящий роман о вампирах, чтобы понять, как я проиграла свою жизнь. Как так получилось, что мой катарсис вместо перерождения закончился духовной смертью. Быть может, в этот раз получится собрать пазл собственного существования правильно, чтобы попытаться начать жизнь с начала. Ведь именно за этим я приехала сюда, в Питер. За смертью надо было лететь в Париж… Хотя, судя по этому дешёвому роману, французы ничего не смыслят в поцелуях вечности. Но всё же мне надо закончить перевод, ведь эти французские глупости обязательно прочитают, и какая-нибудь сопливая девочка, глядя из окна на луну, будет грезить своим клыкастым «Шарман». Завтра, после спектакля, я вновь вернусь к работе.
Я иду в театр, потому что устала вновь и вновь проигрывать свою жизнь. Я хочу посмотреть, как её проигрывают другие… Оторвав взгляд от экрана, я уставилась на стену, куда кнопкой приколола открытку с видом на парижский собор «Сакре-Кёр». А на столе которую неделю лежит открытка с видом Александровской Колонны. Только я всё никак не решаюсь её подписать и отправить в Париж. В очередной раз тянусь к блокноту и беру ручку, только как ни пытаюсь, не могу красиво написать своё имя ни латинскими буквами, ни кириллицей, словно оно уже давно не принадлежит мне.
Наверное, прошлым августом я действительно подписала себе смертный приговор. Такой красивой подписи не было даже в моем американском паспорте — и даже жаль, что она красуется на таможенном бланке и будет навсегда погребена в архивах Международного аэропорта города Сан-Франциско. Там, где самолёты, совершив над заливом круг почёта, ловко касаются посадочных полос, вырастающих из воды, подобно рукавам старого фрака.
38 "Спасибо, Клиф!"
Прогулка с собакой освежила голову, а вино смыло грязь, которой я нахваталась во время падения на асфальт. Сохранив файл, я отправила его на печать и сделала заказ на переплёт. Сняла со стены открытку с видом ангела и выключила свет, чтобы подписать её в полной темноте, даже закрыв глаза. «Благодарю за каникулы в Питере». Да вот так вот коротко — «Питер», не Санкт-Петербург, не Петербург, а Питер, потому что того города, который знал Антон Павлович Сенгелов уже не существует. Вернее он остался лишь в его воспоминаниях, и я понимала, отчего господин Сенгелов не пожелал увидеть город вновь. Он не приехал в Санкт-Петербург по той же причине, что не поехал в Форт-Росс и Монтерей. Он не хотел лишних воспоминаний. Он не хотел вновь пережить свою прежнюю жизнь. Он не желал возвращения. Он шёл вперёд. Туда следовало пойти и мне.