— Я прикрою окна, — сказал граф. — А ты высуши наконец волосы и возвращайся ко мне.
Парижанин растянул последний звук на французский манер, и я понадеялась, что он не заложил во фразу этой интонаций иной смысл. Возвращаться к нему не входило в мои планы. Я поспешила в спальню, пожалев, что на дверях отсутствуют замки, хотя какие засовы способны остановить вампира? Сердце бешено колотилось, и я чуть не отпрянула от зеркала, увидев свой бешеный, совершенно пьяный взгляд, и ещё… Мой шарф был полностью размотан и свободно лежал на плечах, выставляя на обозрение самую лакомую часть шеи. Я не сумела вспомнить, когда развязала шарф. И если это сделали пальцы графа, то что удержало его от укуса, и как теперь появиться в гостиной без трясущихся коленок?
Дождаться бы пробуждения Лорана здесь! Но граф не поймёт трёхчасового промедления. Клиф, он собирался в гости. Уже темно, так где же этот чёртов байкер! Я бросилась к тумбочке, но телефон остался на кухне. Пришлось шмыгнуть носом, но не от слёз, а холода. Если графа так заботит моё завтрашнее состояние, то, быть может, у него нет и в мыслях кусаться?
Руки так тряслись, что я чуть не сломала ноготь, когда открывала ящик, где лежал фен, а потом лишь с третьего раза попала штепселем в розетку. Горячий воздух обжигал, но я специально поставила максимальную температуру, чтобы быстрее высушить волосы, постоянно оборачиваясь на дверь. В итоге пара волосинок попала в мотор, и запахло гарью. Чёрт! Я выдернула шнур и бросила фен в открытый ящик. Не найдя расчёски, пригладила волосы пальцами и завязала шарф аж на два узла, решив, что возня с узлом позволит если не взять ситуацию под контроль, то хотя бы закричать, а не молча упасть в смертоносные объятья француза.
Гостиная оказалась пустой, но зато во дворе горели фонари. Граф дожидался меня на улице, ведь ему-то свет был не к чему. Я замерла на пороге, чтобы справиться к подкатившим к горлу комом стыда. Парижанин, воспитанный на полотнах Лувра, пристально рассматривал мой неоконченный рисунок.
— Глаза… —сказал он, не повернув головы. — Они у собаки слишком грустные. Это очень плохо. Или ты писала автопортрет?
— Просто сегодня ночью я не выспалась, — прошептала я пересохшими губами, борясь с желанием закусить нижнюю губу. Я предусмотрела всё, но мольберт напрочь вылетел из головы. Первое впечатление, похоже, непоправимо испорчено.
— Вчера ночью, ты хотела сказать, — граф продолжал стоять ко мне спиной. — Сегодняшней ночью ты ещё не спала. Ты желаешь, чтобы я отпустил тебя прямо сейчас?
Он обернулся, наглядно продемонстрировав прикрытый бледной ладонью зевок. Я тут же машинально повторила его жест, но зевок мой вышел куда более натуральным, и на секунду меня охватила пугающая слабость. Я непременно б упала, если бы рука вампира не легла заботливо мне на талию. По телу прокатилась волна дрожи, сравнимая с первыми объятьями ледяных вод Тихого Океана.
— Выпей воды.
Нить времени ускользнула от меня. Неужели я всё же свалилась в обморок, потому что сейчас уже сидела на диване, а граф протягивал мне стакан. В тусклом свете притушенных ламп я отметила, что кожа его имеет сероватый оттенок, а губы подёрнуты синевой, словно их обвели подводкой.
— Трансатлантика в грузовом отсеке — это не бизнес-класс, — скривил губы граф, и в то же мгновение я ощутила в своих руках ледяной стакан. Граф вновь возвышался надо мной скалой, будто и не наклонялся к дивану — не мог же стакан пролететь по воздуху! В воде не блестел лёд. Видно это руки графа охладили стекло настолько, что оно запотело. Я облегчённо перевела дух: то, что я не чувствовала исходящего от графа тепла, было хорошим знаком.
— Не расстраивайся, Китти. Многим великим не давались глаза. Модильяни вон так и не сумел написать глаза жены, потому что не понять её души.
— Это собака, — выдавила я из себя уже достаточно бодро. — Какая душа! Вы отвлекли меня вчера от работы звонком, и портрет ещё не окончен.
— О, прошу прощения, юная леди, — усмехнулся граф и отошёл к роялю. — Хорошо, когда есть, кого обвинить в своих неудачах, не правда ли?
— Я вас не понимаю, Ваше Сиятельство.
Я добавила великосветское обращение, потому что мне казалось, что английский в моих речах звучит слишком фамильярно, и я жалела, что не могу говорить с графом по-французски и использовать вежливую форму «vous»; впрочем, испанский с его «usted» был бы более уместен.
— Отчего бы тебе действительно не освежить в памяти французский? — сказал граф, поднимая крышку рояля.