— Я его забыла полностью, — ответила я правду и покраснела. — Лоран не пожелал освежить мою память. И, признаться, я вообще не слышала, чтобы он говорил с кем-то по-французски.
Я опустила глаза, не смея словами описать общение хозяина с нотными листами. С ними он ругался изысканным французским языком. Граф промолчал, присел к роялю и умело тронул клавиши, а я не могла совладать с пальцами, мёртвым кольцом обвившими стекло. Я боялась, что стакан треснет и поранит руку, но тело продолжало жить отдельной от моего сознания жизнью.
— Узнаешь мелодию?
Я не слышала, что граф играл, а видела лишь его бледное лицо. Каштановые бакенбарды смотрелись инородной печатью прошлого, которое вампиру было не суждено скинуть. Волосы лёгкой волной спускались на плечи, едва касаясь их, словно он не мог целый год найти время для посещения цирюльника. На Лоране удлинённое каре смотрелось по хипповски небрежно, а графу не помешало бы прилизать отросшие волосы гелем. В неровном свете настенных светильников парижанин стал выглядеть чуть старше. Возможно, Лоран похож на мать, и граф действительно приходится ему отцом. Лицо гостя избороздили то ли тени, то ли морщины. Хотелось подойти и смазать их, словно след сажи. Встать и подойти… Я поднялась с дивана и осторожно ступила на ковёр, ощутив босыми ступнями ласковое покалывание ворсинок. На пути к графу меня задержал рояль, в который я со всей дури влепилась животом. Я так и не разжала пальцы, стакан будто прилип к коже, но я спокойно подняла левую руку к узлу шарфа.
— Красивые ирисы, — сказал граф, прервав игру, и моя рука тут же скользнула по груди вниз и ощутимо ударилась о рояль. — Посмотри работы лорда Лэндсира. Он писал портреты собак, как писали в то время людей, раскрывая антуражем характер. Он обожал ньюфаундлендов. Он изображал их за работой. Странно, согласись, и непонятно: животное, презрев природный страх, спасает чуждую себе особь…
Хорошо, если вопрос риторический, но граф мог намекать на терапию Лорана. Я нашла в себе силы вернуться к дивану и сумела наконец отлепить от пальцев стакан.
— Ты не ответила на мой вопрос, юная леди, — повторил граф с заметным раздражениям, и я чуть не опрокинула стакан, опуская его на журнальный столик.
Обернувшись, я наткнулась на ледяной взгляд вампира. По спине побежала такая же ледяная капля пота.
— Собаки любят людей, — озвучила я запоздалый ответ, стараясь незаметно вытереть о сарафан вспотевшие руки.
— А, может, дело в том, что кому-то приятно думать, что тот, кто вынужденно подчинён твоей воле, на самом деле испытывает к тебе любовь. Или наоборот, тот кто подчинён, верит в хозяйскую любовь?
У меня даже для себя не было ответа на данный вопрос. Пусть сам спросит Лорана, почему тот лечит меня.
— Почему ты решила рисовать хаски? — граф будто бы сменил тему.
— Они мне нравятся, — ответила я как можно проще.
— Ты хотела бы завести себе такого друга? — продолжал допрашивать граф.
— Какое значение имеют сейчас мои желания, ведь Лоран не может держать в доме собаку, ведь вы…
— Мы спокойно уживаемся со всеми представителями живой природы. Просто собака — это ответственность.
— Ответственность? А змеи? Их ведь тоже надо кормить.
— Причём тут кормить? Ты ведь читала «Маленького принца» даже на языке оригинала и помнишь строки моего великого тёзки: мы в ответе за тех, кого приручили. Собака, не в пример змеям, привязывается к тебе, а ты, увы, не можешь ответить взаимностью, потому что забыл или же никогда и не знал, что значит — любить. Так ты ответишь на мой вопрос?
Я недоуменно посмотрела на графа, который неожиданно вернулся к прерванной мелодии.
— Ну, Китти, напряги память… Скажи, что я играю? И если ответишь — «Марсельезу», я разозлюсь.
Граф усмехнулся, но в этот раз, похоже, по-доброму, если такое вообще можно сказать про вампира.
— Oh! je voudrais tant que tu te souviennes, — начал напевать граф. — Des jours heureux où nous étions amis… Подпевай же!
— Простите, но, во-первых, я не помню слова Превера, а, во-вторых, совсем не умею петь…
— Да и я не Ив Монтан, — усмехнулся граф, и без его подсказки я бы не вспомнила знаменитого исполнителя. — Я не прошу тебя петь голосом Эдит Пиаф, хотя если так тебе будет легче, можешь, на её манер, исполнить английский вариант, я подскажу слова…
— Не мучьте меня, Ваше Сиятельство, прошу вас, — взмолилась я, почувствовав, как защипало глаза. — Я жутко говорю по-французски, а стихи Превера читала последний раз в пятнадцать лет. Я и помню-то только: Les feuilles mortes se ramassent à la pelle. Tu vois, je nʼai pas oublié…
— Я действительно вижу, что ты ничего не забыла, — прервал меня насмешливо граф, но мне некогда было обижаться. Я пела и пыталась понять, как слова о ледяной ночи и расставании возлюбленных вылетают из моего несчастного рта, не в состоянии отвести взгляда от серых глаз. Лёгкое покалывание в висках перешло в нестерпимую боль. Я схватилась за голову и вжала лоб в ледяной корпус рояля.