— Ты думаешь, что так легко забыть, что было всего каких-то десять лет назад? — Усмешка быстро сменилась злобой. — Нет, юная леди, забыть ничего невозможно, но очень легко просто не вспоминать…
Ледяная ночь, расставание возлюбленных, только не хватало морской волны… Граф нагло копался в моей голове. Или же мысли о прощании с Клифом лежали на поверхности. И какого чёрта я полезла сегодня на «Чёртову гору»!
— Ты кого-то ждёшь? — спросил граф, остановив мелодию, и я сумела поднять голову. Боль уходила, убегала прочь океанской волной, оставив на глазах лишь пену слёз.
— Друг Лорана обещал заглянуть к полуночи, — соврала я, чувствуя, что краснею. — Я действительно немного страшилась пробуждения вашего сына.
Я сделала упор на последнее слово, и граф благодушно простил мне ложь, ни сказав и слова про своё формальное или неформальное родство с моим хозяином.
— Хочешь, споём ещё что-нибудь? Я не Лоран, я не привык отказывать женщинам в их просьбах. Что-нибудь из репертуара твоей учительницы. Не беспокойся, — тут же рассмеялся граф, — я не стану просить тебя записывать слова на доске, так что не смотри на меня на манер той собаки.
5.2 "Собачий вальс"
Я моргала, чтобы удержать слезы, мечтая, чтобы граф наконец замолчал.
— Или все же мне просто говорить с тобой по-французски? — улыбка так же быстро исчезла с его лица, как и появилась.
— Я не пойму вас, — Попытка придать голосу вежливость провалилась. Слова прозвучали слишком сухо.
— А когда я говорю по-английски, ты меня понимаешь? — снова расхохотался граф и, выпрямившись, похлопал по краю скамейки, предлагая присесть рядом.
— Я только собачий вальс умею играть, — тут же выпалила я, судорожно соображая, как не оказаться подле графа: моя шея будет как раз на уровне его клыков. — Когда я играла его последний раз, ваш сын попросил больше никогда не подходить к инструменту. Никогда, — уже почти выкрикнула я.
— Но ведь сейчас Лорана нет рядом, — продолжал граф заговорщицким тоном, — и он ничего не узнает про мою просьбу сыграть в четыре руки.
— Давайте вы лучше дождётесь пробуждения Лорана и сыграете с ним, — выпалила я и тут же испугалась непонятно откуда взявшейся смелости. На лице графа залегло ещё больше теней, сделав его похожим на охотящегося волка.
— Дождусь и сыграю без твоего на то позволения, — проговорил вампир медленно, и я похолодела окончательно. — А сейчас я хочу…
Моя рука вновь потянулась к шее и с ожесточением рванула узел шарфа. Сколько бы мозг не сопротивлялся вампиру, тело делало своё дурное дело по утолению его вечной жажды. Шелест шёлка не мог заглушить скрип отодвигаемой скамейки. Я в панике зажмурилась, но ноги уже сделали предательский шаг к графу. Дурманящий горький аромат стал нестерпимым. Мои руки бросили бороться с шарфом и вцепились в шёлк рубашки. У меня даже вспыхнули уши от повеявшего от вампира тепла. Последняя попытка закричать провалилась: я прижалась губами к закрывшей мне рот ладони.
— Ступай спать, — прошептал граф, даже не нагнувшись ко мне. — Я сам разбужу сына. Запах смертной, как и мне, ему сейчас ни к чему.
В следующее же мгновение я поймала губами только воздух. Граф выставил вперёд руку, борясь с моим желанием вцепиться в него.
— Будь благоразумна и не порти мне отношения с сыном. Мы ревностно оберегаем своих слуг.
Я развернулась и кинулась прочь из гостиной. Три шага показались вечностью. Не затворяя двери, я рухнула на кровать, судорожно сжав пальцами край покрывала. Мой кошмар возвращался вихрем «мёртвых листьев». Я лежала, глядя в потолок расширенными от ужаса зрачками. Кровь бешеным потоком стучалась в барабанные перепонки и раскатами грома отдавалась в висках, будто мне на голову надели пустое ведро и стали ритмично колотить по нему увесистой палкой. Глаза щипало от желания заплакать, но я боялась нарушить зловещую тишину, наполнившую спальню, даже кратким тихим всхлипыванием. По телу пробегали электрические разряды, заставляя костенеть кончики пальцев, выкручивая их подобно жгуту. Боль была сравнима с той, какую испытываешь, сдирая кожу с глубокого, ещё пузырящегося, ожога. Ноги сковал арктический лёд, а мозг продолжал плавиться от тропической жары, холодным потом струясь по телу. Сарафан вымок и прилип к коже складками, будто наспех закрученный целлофан. Я с трудом оторвала от покрывала руку и приложила к груди, пытаясь унять жуткую боль в грудине. Непроизвольно открывая рот, я ощущала себя Ихтиандром, у которого окончательно отказали лёгкие… Или же собакой, в шею которой впились железные шипы строгого ошейника. Сейчас бы добраться до окна и впустить в комнату ночную прохладу… И когда только я успела его закрыть? Но не осталось сил даже просто убрать руку с груди. Пальцы едва шевелились, словно пытались сомкнуться с когтями хищника, раздирающими изнутри грудную клетку…