Я одинока до боли в сердце, до рези в глазах, до окончательного отмирания подушечек пальцев. Я касаюсь чёрных блестящих клавиш, чтобы на серо-белом экране появились ничего не значащие, никому не нужные слова, которые никем и никогда не будут прочитаны… Слова, которые лучше произносить вслух. Только страх нарушить могильную тишину комнаты намного сильнее желания услышать во мраке человеческий голос, в котором хоть как-то, хоть интонационно-наиграно зазвучат мелодии фальшивых по своей природе чувств.
Когда пальцы замерзают настолько, что перестают двигаться, я поднимаюсь из кресла и подхожу к распахнутому окну, потому что вдруг мне становится нечем дышать. Горло сдавливает спазм, будто его сжимает железное кольцо чьих-то невидимых рук. Мне даже слышится хруст шейных позвонков. При этом я знаю, что шея просто-напросто затекла от долгого сидения за столом в вымучено-балетной позе с плотно сведёнными лопатками. Поворачиваю голову вправо-влево, поднимаю подбородок вверх-вниз, и кровь вновь начинает свободно циркулировать в измученном теле, неся спасительный кислород. Всматриваюсь в темноту, вдыхаю полной грудью ночной воздух, будто желаю насытиться им до того, как взойдёт солнце, и проснётся людской муравейник.
Я научилась смотреть в окно и не видеть огней большого города, которые многим заменяют звезды. Я вижу одну лишь луну — её невозможно спутать с огромным фонарём — и вспоминаю один и тот же отрывок из детской сказки, написанной великим французским лётчиком: «И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною. Иной раз ты вот так распахнёшь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеёшься, глядя на небо. А ты им скажешь: „Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звезды!“ И они подумают, что ты сошёл с ума. Вот какую злую шутку я с тобой сыграю».
Только вместо звёзд у меня луна. Кажется, я могу смотреть на неё часами, не жмурясь от слепящей неестественной яркости, не меркнущей даже в серо-туманном питерском небе. Теперь я знаю все её фазы, все кратеры, всю лунную магию… Я слизываю языком горько-солоноватую влагу, мерно струящуюся, подобно реке забвения, из слёзных каналов по моим впалым щекам прямо сюда, в уголки губ… Закрываю старую створку окна, деревянную, пропитанную вечностью, лишённую молниеносности пластика. С шумом задёргиваю тёмную портьеру, будто театральный занавес. Только фарс моей жизни на этом не заканчивается, хотя в зале давно не осталось ни одного зрителя, и у самого актёра больше нет сил играть свой бенефис…
«Я к вам пишу — чего же боле? …»
Увы, в возрасте Татьяны я тоже ничего не читала на русском языке, да и вообще за последующие десять лет потеряла всякую связь с родными корнями. Однако дневник я должна написать именно на языке Пушкина. Даже то, что было передумано мной по-английски и ушло от меня опять же на английский манер, не прощаясь. Буду писать по-русски ещё и потому, что никакой другой язык не может в полной мере передать то, что переживает русская душа, ведь английский сплин не сравнится по мощи с русской хандрой, особенно если та помножена на безделье…
Именно в таком собственном соку я варилась в тот злополучный август, плавя мозг в калифорнийской жаре. Моё безделье постепенно перетекло в уныние, а за смертные грехи рано или поздно приходится расплачиваться бессмертием души, её полным сожжением… И кто станет твоим палачом, заранее не знаешь, и когда настанет для тебя судный день — тоже. Однако, я понимала, что со мной что-нибудь да случится, ведь когда служишь вампиру, твоим кредо становится строчка Тютчева: «День пережит — и слава Богу!»
1.3 "Зеленый монстр"
В сказках кровопийцам прислуживают горбуны, которые должны ко всему прочему ещё и запугивать особо нерадивых жертв. В жизни все проще: мы — горбуны моральные, ведь оставаясь в здравом уме, невозможно жить рядом с нефольклорными убийцами. Все мы, избранные или приговорённые вампирами себе в услужение, немного сумасшедшие, немного влюблённые в своих хозяев, немного обречённые ими же на смерть… Рано или поздно. Сделали нас такими наши хозяева, переставив в голове кусочки пазла на нужный им манер, или же в нас изначально была какая-то червоточинка, которая подобно клейму привлекла к нам наших будущих хозяев, кто знает.