— Заприте меня, иначе я что-то сделаю…
Я аж отпрыгнула от дивана, пока не сообразила, что это была всего-навсего реплика киногероя.
— … подерусь с кем-то…
Я подняла глаза на экран, где показывали старый полицейский участок и готового разреветься пьяного белобрысого парня.
— Попробуй сделать это со столом, — усмехнулся полицейский, и парень тут же принялся колошматить дубовый стол, а потом плакать, не в силах унять боль в разбитых кулаках.
Пока я обходила диван, чтобы усесться на ковёр перед телевизором, парень успел успокоиться и сказал детективу:
— Если бы у меня был хотя бы день, когда я мог бы почувствовать, что у меня есть дом…
Я стиснула зубы, ощутив, что у меня тоже увлажнились глаза. Я наконец вспомнила название фильма — «Бунтовщик без причины». Мы смотрели его вместе с Клифом на планшете, закутавшись в плед на заднем сиденье моей старой «Тойоты». Я подтянула под себя колени. В ушах звенело, и картинки на экране мелькали, словно в немом кино, пока я не вздрогнула от слов кино-лектора:
— Человек существует в одиночестве, как эпизод какого-то спектакля.
Боже ж ты мой… Клиф показывал мне этот фильм как символ своего поколения… Своего ли? Или вечного?
— Джим, ты думаешь конец света придёт ночью, на рассвете? — спросил мальчик, которого на рассвете в финальной сцене фильма застрелил полицейский.
Я улыбнулась, даже не знаю чему, но вдруг экран щёлкнул и погас.
— Ты уже видела этот фильм, а до рассвета ещё очень далеко… Да и кто знает, которым по счёту этот рассвет будет…
Я боялась вздохнуть, боялась шевельнуться, потому что прекрасно видела в тёмном экране силуэт сидящего на диване графа. Он ни минуты не спал, и этот фильм поставил именно для меня и именно ради этой сцены в планетарии. Нет, Ваше Сиятельство, я не в силах разгадать ваши ребусы. Вернее боюсь разгадать их верно.
10.1 "Позднее творчество Дега"
В гостиной висела жуткая звенящая тишина, в которой я слышала лишь биение собственного сердца и пульсирующую в висках кровь. Шея вновь взмокла, а сарафан полностью прилип к спине, хотя я и пыталась считать до десяти, убеждая себя в том, что мне абсолютно не страшно. Только организм не желал обманываться. Ноги стали каменными, и я не была уверена, что разогну колени, потому не делала никаких попыток подняться, хотя и понимала, что обязана встать.
Граф продолжал сидеть на диване в той позе, в которой я его заметила. Во всяком случае силуэт на блестящем чёрном экране не шелохнулся, а оборачиваться к дивану тело отказывалось: обернёшься, серые глаза тут же затянут в бездну, из которой возврата нет. Я не управляла больше собой. Просто ждала каких-либо действий от самого графа, хотя бы ещё одного слова. Только он молчал. Однако молчание было не менее красноречивым, чем его речи. Может, он даёт мне время что-то обдумать. Только что именно? Я не могла понять истинную причину страха. Он просто был, я ощущала его морозящий холод каждой клеточкой обезумевшего тела.
Не знаю, как долго длилась молчаливая пытка — минуты или на самом деле секунды — но вот обшивка дивана зашуршала, и перед моими глазами повисла бледная с длинными пальцами рука настоящего пианиста. Я тут же вспомнила, как однажды Лоран позволил себе вольность — завладел моей рукой, аккуратно провёл ногтем по мизинцу, повторяя изгибы всех трёх фаланг. «Отчего ты бросила играть на фортепьяно? Твой мизинец всё равно уже искривлён, — он улыбнулся и протянул мне свободную руку. — Ради прекрасной музыки мы уродуем пальцы». Его пальцы оставались прекрасными, потому как дарили миру чарующие мелодии, а мои не сумели усладить ухо даже второсортного педагога в клубе детского творчества. Мои пальцы помнили линейку, но мозг временами сожалел, что не пересилил отвращение к урокам музыки. Как-то вечером я наводила порядок в нотах. Рояль был раскрыт, и я, почувствовав безудержное желание коснуться белых клавиш, тихо опустилась на скамейку. О том, чтобы читать ноты с листа, не шло и речи. Однако на задворках памяти прятались первые такты «Танца маленьких лебедей» — пальцы сами отыскали начальную позицию, я набрала в лёгкие побольше воздуха и выдохнула его через подушечки пальцев… Боже, скольких нервных клеток мне стоило тогда бессмертное творение Петра Ильича!
Я еле успела соскочить со скамейки, чтобы не получить по пальцам захлопнувшейся крышкой. Не хочу вспоминать перекошенное лицо Лорана, когда он кричал на меня по-французски. Я поняла лишь отдельные слова, но и их оказалось достаточно, чтобы вжаться в стену между двумя витыми стеллажами, на которых красовались вазы. Я молилась, чтобы вампир не принялся их бить. Я никогда не боялась Ларана. Мне было страшно за прекрасные вазы. Крик помог хозяину спустить пар, и последнюю фразу он произнёс чётко и по-английски: