Саша закончил и смотрел на Спиридона неотрывно, ожидая приговора. А тот все вертелся, то закусывал губу, то подносил пустую чарку ко рту и болезненно морщился. Трудно ему было решиться. Сдать мальчишку проще простого, к тому же и хлопот никаких. А коли не сдать… Интереснейшие перспективы открываются. Денежные. А ну как найдет настоящего убивца? С того бы деньги и получить! Риск? Зато ни с кем делиться не нужно.
— Ладно. Помогу тебе. По рукам. — Спиридон протянул Саше правую ладонь, и тот азартно хлопнул по ней левой.
Глава 11
Таинственная усадьба
Алиса стояла на веранде и смотрела, как Степан Антонович спускается с крыльца, озираясь, трусит к коляске. Вот заметил ее, замахал руками, расплескивает воздушные поцелуи. Алиса вытянула губки трубочкой, подняла руку, едва пошевелила пальцами. До чего мерзкий старикашка! Она бы его никогда на порог не пускала, да Герман уверяет, что это самый надежный в городе банкир.
В последнее время ее жизнь была яркой и приятной, все происходящее казалось сладким сном. Никогда Алиса не была так счастлива и так прекрасна. Это подтверждали взгляды мужчин, которых она сводила с ума каждый вечер, тех, кто далеко за полночь стоял под ее окнами…
С того момента, как они поселились в лесу, жизнь Алисы переменилась. Усадьба была местом загадочным. Чете Сент-Ивенсов, известных певцов, этот огромный дом был подарен то ли императором Павлом, то ли еще Екатериной Великой. Выглядел дом так, словно простоял в запустении не один век. Крышу и северные стены покрывал толстый ковер темно-бурого мха, а южную веранду буйно оплетал плющ с огромными граммофонами сиреневых цветков. Мебель в доме был зачехлена, изрядно потравлена молью, так что всю эту рухлядь пришлось отнести на задний двор и сжечь.
Алиса ходила по комнатам и нервно вздрагивала при малейшем скрипе половицы, при шорохах и стуках во втором этаже, при вскрике птицы за окном. Ей мерещились привидения, и, оставаясь вдвоем с Германом, она прижималась к его груди и старалась побороть свои детские страхи.
Дом ожил вместе с первым настоящим обедом, который приготовил французский повар-вертопрах, переманенный Германом из московского ресторана. Дом повеселел вместе с прибывшей телегой, на которой едва умещалось удивительно смешное изобретение человечества — стол с зеленым сукном и вертящимся блюдцем посредине. Рулетка. «Что же тут интересного?» — спросила тогда Алиса. «Попробуй!» — ответил Герман и объяснил, что этот зеленый столик — страшное оружие. Страшнее еще не придумали. Он лишает человека сна и покоя, делает его казнокрадом и убийцей, заставляет пускать по миру собственных детей и лишать себя жизни. Герман сунул ей томик поэта Пушкина и заставил прочитать «Пиковую даму». Алиса проглотила повесть за вечер, а потом ходила между карточными столами, расставленными в строгом порядке в зале, и никак не могла понять — отчего такое с людьми возможно?
Дом наполнился счастьем вместе с голосами многочисленных гостей. Тогда Алисе показалось — многочисленных, хотя приехало лишь шестеро прекрасно одетых мужчин. Она вышла к ним впервые в платье из темно-лилового шелка, окропленного золотыми песчинками звездной пыли, словно нападавшей с ее распущенных золотистых локонов, ниспадающих до самого пояса. Кто-то из гостей узнал ее, вскрикнул: «Ночная княгиня!», бросился целовать ручки. Остальные с удовольствием последовали его примеру, взбодрились, заговорили громко, весело. Она крутила колесо и делала гостям страшные глаза. «Князь, проиграть не боитесь? А мы сейчас посмотрим!»
Алиса чувствовала в такие вечера, как в ней закипает кровь. Она была возбуждена до такого предела, что, как только дверь за гостями затворялась, бросалась на шею Герману и не выпускала его из своих объятий до самого утра. Он разделял ее азарт, но рассудительность никогда не покидала его.
Герман привез в дом хорошеньких девушек.
— Кто это? — в ужасе спросила Алиса, прекрасно помнившая девушек Зи-Зи. — Ты ведь говорил — у нас будет приличное заведение!
— Дорогая моя, ты ведь понимаешь, какое впечатление производишь на наших гостей?
— Ну и что с того?
— Корнет Березович вчера бродил под твоими окнами до зари. Тафейцев камешки бросал. Я ведь считаюсь твоим опекуном — не более. И многие господа, особенно холостые, имеют на тебя определенные виды. А ты неприступна, они не могут понять причины…