Ведь если разобраться объективно, то только от отца я и видела что-то хорошее. Те немногие игрушки, что у меня были, купил мне именно он в то время, когда матери не было дома. Именно он пытался, пусть и безуспешно, решить мои проблемы, когда они возникали, привлекая помощь своих знакомых. А перед выпускным балом в школе именно он повёз меня в Москву, чтобы купить туфли, а потом повёл в парикмахерскую. Он, не мать. От матери же я никогда слова доброго не слышала. А когда я обращалась к ней за помощью, то всегда получала отказ, прикрываемый глупыми отговорками. Это она ненавидела меня и всячески пыталась внушить эту ненависть моему отцу, шепча ему по ночам о своих обидах.
Она регулярно вкладывала в его голову свои мысли и чувства, и отец, как человек доверчивый и восприимчивый, принимал на веру слова жены, от которой он только что получил изрядную порцию супружеских ласк. И на следующий день он выплёскивал на меня горы обвинений и угроз, которые на самом деле не были его истинными чувствами. Он поддавался влиянию той, которая спекулировала физиологическими потребностями своего мужа и диктовала ему свои условия.
Теперь я знаю это так же чётко, как если бы сама слышала каждое слово. Хотя признаться, однажды мне, действительно, довелось быть тому свидетелем.
Как-то раз в детстве к нам приехали родственники с ночёвкой, и, как обычно, гостям предоставили для сна мою кровать, переместив меня на пол. А поскольку в комнате, где мы с сестрой спали, места на полу не было вовсе, меня положили спать в родительскую комнату. А в период жизни с родителями процесс моего засыпания всегда занимал много времени по одной простой причине: я очень долго не могла согреться. Как потом выяснилось, у меня вегето-сосудистая дистония, и от того руки и ноги всегда холодные. Родители же никогда не считали нужным давать мне тёплое одеяло. И потому, и зимой и летом, я спала под тоненьким байковым одеяльцем. И после того как я ложилась в кровать, первые полчаса я просто дрожала, чтобы хоть немного согреться. А приблизительно через час или полтора у меня получалось заснуть.
Вот и в тот раз, когда меня уложили спать на пол, никто, естественно, не подумал, что мне может быть там очень холодно. Я лежала, стараясь не лязгать зубами, чтобы не получить очередной нагоняй от родителей. А они несколько минут лежали тихо, а потом, решив, что я уснула, начали разговаривать. Впрочем, общение было односторонним, потому что папа молчал, а мама говорила. Она рассказывала отцу о том, какая я бессовестная и эгоистичная девчонка, которая ужасно себя ведёт и не ценит хорошего к ней отношения родителей. И в качестве примера поведала следующий случай.
Днём мы с мамой ходили в промтоварный магазин, где в отделе парфюмерии и косметики я увидела недорогой и симпатичный набор теней и предложила маме купить его, чтобы мы вместе могли им пользоваться. Но она, как всегда, начала петь свою старую песню о том, что у нас нет денег на подобные вещи, и мы ушли без покупок. Причём я и думать забыла об этом косметическом наборе и потому крайне удивилась тому, что на маму этот незначительный эпизод произвёл такое громадное впечатление.
Теперь же эта история преподносилась папе так, словно я закатила истерику в магазине, поставив маму в очень затруднительное положение перед посторонними людьми. Затем мать заявила, что у меня просто непомерные запросы, и нужно это дело пресечь на корню, пока я не успела пустить всю семью по миру. А для этой цели папа должен завтра побеседовать со мной, чтобы, как говорится, популярно объяснить политику Партии и Правительства.
Во время маминого монолога папа молчал, лишь слышалось его напряжённое дыхание, а затем он сказал, что, конечно же, побеседует со мной утром.
Я же после этого разговора ещё долго не могла уснуть. Слёзы текли у меня из глаз, но я не вытирала их, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. А утром меня ждал очередной неприятный разговор с отцом. Правда, на этот раз я была к нему готова.
После пребывания наедине с матерью, отец всегда вёл себя так, словно с цепи сорвался. Попадая под град обвинений, я даже не могла сообразить и соотнести эти факты во времени и сделать надлежащие выводы. И сейчас, прокручивая мысленно время назад, я ясно вижу, что все претензии в мой адрес высказывались отцом в основном по утрам, когда я, ещё не успев отойти от ночного сна, не могла понять, в чём же, собственно, дело. Отец кричал на меня, бросая мнимые обвинения в лени, халатности и жадности, и я не знала, как оправдаться, потому что не видела за собой вины. И потому старалась как можно быстрее убежать из дома и не возвращаться туда до поздней ночи.