— Зачем ты меня разбудила?
— Они убивали Баэла, — её голос звучал хрипло и натужно. Агония до сих пор пронзала её грудь там, где её стягивали путы.
Баэл застонал на полу, уже не охваченный тёмной магией.
Всё ещё живой.
Никсобас перевёл взгляд на Хотгара.
— Ты решил убить одного из моих лордов? — его слова окрасились льдом.
Хотгар выпрямился.
— Он потерял свои крылья. Со времени нашего последнего разговора он доказал, что неспособен защитить особняк Абельда. Дворец был разрушен, половина его людей убита. Будучи смертным, он не в состоянии выполнять свои обязанности лорда. Абракс, ваш сын, может занять особняк, пока не будет назначен другой лорд.
Ледяные глаза Никсобаса впивались в него.
— Это правда?
Баэл приподнялся на локтях, с его губ капала кровь.
— Другие лорды напали. Я оборонялся. Особняк Абельда по-прежнему стоит, а я жив.
Взгляд Хотгара метнулся к Урсуле.
— Он не способен контролировать свою пленницу. Гончая отбилась от рук, как видите.
У Урсулы пересохло во рту. «Всё идёт не лучшим образом».
— Разве нет какой-то возможности, чтобы Баэл вернул свои крылья? Когда я стала гончей, мне предложили испытание…
— Испытание, — сказал Никсобас, подняв палец. — В этой гадкой гончей течёт кровь воина.
Хотгар и Абракс оба гневно уставились на неё. «Чёрт. Что я только что предложила?»
Вокруг бога ночи сгустились тени.
— Кодекс воина всегда дозволяет испытание. Если Баэл желает сохранить особняк, он должен за него бороться. Победишь, и всё будет прощено.
Баэл поднялся на ноги.
— Я убью любого, кого понадобится. Я, может, и смертный, но вы знаете мою мощь.
Серебристые глаза бога прищурились.
— Будет турнир. Каждый из лордов может номинировать пять чемпионов, своих величайших воинов. Для турнира все демоны откажутся от своего бессмертия. И если ты, Баэл, желаешь вернуть свой статус, то ты должен победить в испытании.
Баэл кивнул, заговорив сквозь окровавленные зубы.
— Так тому и быть.
— Тогда решено, — сказал Никсобас. — Когда тени над Лакус Мортис станут длинными, и солнце сядет, мы проведём потасовку. Выжившие будут участвовать в гонке. И наконец, дуэль. Приз — останки особняка Абельда и позиция лорда. Если Баэл победит, я верну ему крылья.
В комнате воцарилось ледяное молчание, затем Хотгар шарахнул молоточком по камню.
— Испытание для всех лордов. Справедливое решение, — прогремел его голос, эхом отражаясь от хрустального потолка. Мгновение спустя комната заполнилась рокочущим ликованием.
Хотгар встал.
— Перед потасовкой мы проведём пир. Мы представим своих чемпионов. А потом начнётся кровопролитие.
***
Баэл смотрел в окно экипажа, крепко сжимая челюсти. Он не сводил взгляда с серого горизонта. Вдалеке слабо поблёскивал его разрушенный особняк.
Крылья летучих мышей хлопали по воздуху, и этот звук странно успокаивал после стычки со смертью.
Баэл ничего не говорил на протяжении всей поездки. К нему вернулась царственная манера держаться, кровь уже не капала с губ. Но от его демонической неподвижности у Урсулы бежали мурашки.
Она быстро понимала, что чем неподвижнее тело демона, тем неспокойнее у него на уме.
— Ты в порядке? — спросила она.
Баэл перевёл на неё взгляд, и его радужки потемнели.
— Я сказал тебе быть покорной, — произнес он гортанным рычанием. — А не вонзать кинжал в бога ночи, — тёмная магия исходила от его тела, скользя по её коже подобно ледяному дыханию ветра.
Её щёки вспыхнули от злости.
— Я едва не умерла. И если ты не заметил, я спасла тебя от удушения. Если для нашего спасения надо было пырнуть Никсобаса, то так тому и быть. Я ему ничем не обязана. Может, он твой бог, но не мой.
Баэлу потребовалась всего секунда, чтобы завитком чёрного дыма пересечь экипаж. Он пригвоздил Урсулу, упираясь руками по обе стороны от её головы.
— Вот именно. Ты почитаешь Эмеразель, извращённую тварь ада. Ты купалась в пламени её злобного сердца.
В Урсуле вспыхнула злость. Она не принимала решения встать на сторону Эмеразель — по крайней мере, насколько она могла помнить. Она подняла ноги и пнула Баэла в грудь. Он врезался в противоположную стену экипажа, испустив низкий рык.
Урсула скривила губы. В её венах больше не было огня Эмеразель, но её ярость пылала не менее жарко.
— Я не почитаю Эмеразель. Я пешка в игре богов. Как и все мы. Я не помню, как вырезала на себе метку, или почему посчитала это хорошей идеей. Точно так же, как не помню ничего о своей жизни, помимо последних трёх лет, — она опустила рукав платья. — Единственное, что я знаю, так это то, что этот дурацкий шрам — худшая из совершенных мной ошибок, — она рывком подняла рукав обратно. — Я не почитательница Эмеразель. Я её рабыня, и даже не знаю, почему. Вот тебе правда.