- Ты ведь все равно не поверишь, - ее голос был похож на тусклый свет ноябрьского дня, сочащийся сквозь немытое несколько лет окно.
- Если не будешь врать, то попытаюсь. Тем более врать смысла уже нет, ты сама сказала.
- Я сразу же поняла, что натворила. Как облажалась. Ехала домой и думала: никогда больше. Ни за что. Забуду, как страшный сон. Ничего в этом не было хорошего. Совсем ничего. Лишь бы ты не узнал. Но ты увидел, а врать я не смогла. Мать потом ругала: дура, никогда нельзя признаваться, даже если под мужиком поймали. А я не смогла. И… можешь не верить… понимаю, что трудно поверить. Но я все равно тебя любила. Даже, может, сильнее, чем раньше.
- Или тебе так казалось, - Борис с трудом проглотил тугой комок в горле. – Потому что потеряла. Банально – что имеем, не храним... Знаешь, почему не верю? Потому что я через себя перешагнул, простил, постарался забыть. Да, не очень получалось, потому что трудно забыть. И все-таки простил. А ты…
- А я себя не простила, - всхлипнула Катя. – Потому что все равно уже было не так. Как мы ни старались. Думаешь, я не понимала, что все убила, своими руками?
- Вот в этом и была твоя ошибка. Вторая ошибка, Катя. Первую исправить было нельзя. Тот домик рухнул. Но мы могли построить новый. Не такой красивый и уютный, но вполне пригодный для жилья. Потому что я тоже тебя еще любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Катя, я сделал все, что мог. А ты цеплялась за прошлое, жрала себя и гробила то, что еще оставалось. И теперь уже не осталось ничего. Знаешь…
Борис встал, подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в полные слез глаза.
- Я винил себя. Думал, чем-то разочаровал тебя. Слишком много работал, уделял тебе мало внимания. Или что-то было не так в постели. Подожди, - он остановил жестом ее попытку возразить. – Не бывает, чтобы без причины. Если бы тебя все устраивало, не потянуло бы на… наваждения. Да так, что не смогла вовремя затормозить. Но сейчас… Я могу винить себя лишь в том, что не смог сказать «нет». Что держался за этот брак, даже когда стало ясно: ничего не вышло. Надо было разойтись если не сразу, то хотя бы год назад. А мы мучили друг друга, притворялись перед родителями, перед друзьями. Твой отец давно понял, что у нас все плохо.
Он вдруг снова вспомнил ту девчонку в поезде. И как подумал утром, когда увидел ее с женихом: если не разберется, значит, сама себе злобная буратина. А сам-то он кто тогда?
- Я завидую тем людям, которые умеют вовремя поставить точку.
- Я тоже, Борь, - она потянулась к нему, как будто хотела поцеловать, но остановилась на полпути. – Давай решим все это сегодня.
- Мне кажется, мы уже решили, - Борис обнял ее, погладил по волосам. – Этим разговором. Спасибо, Катя.
- Можно тебя попросить? – она отвела взгляд. – Дай мне время спокойно собраться. И найти квартиру. Не хочу к родителям.
- Тебя никто не гонит. Живи сколько надо. Если что, я пока побуду на даче.
- Да ты что? - Катя встала, дотронулась до его плеча. – Как ты оттуда на работу будешь ездить? Я постараюсь побыстрее. Разведемся в загсе, без суда?
- Конечно. Подай сама заявление через интернет. А сейчас извини, я лягу. Ночь не спал.
Он ушел в гостиную на диван и уснул, кажется, раньше, чем коснулся головой подушки.
***
Когда настраиваешься на войну, а противник вдруг выходит навстречу с белым флагом, это обескураживает. Победы тут не могло быть по определению, скорее, ничья, но Борис чувствовал себя проигравшим.
По жизни – проигравшим.
Стоило встать на паузу и обдумать, как жить дальше. Сделать это, находясь под одной крышей с почти уже бывшей женой, было проблематично. Новое жилье она себе нашла, но освобождалась квартира только через неделю. Поэтому, закончив все дела с кирпичным клиентом, Борис все-таки собрался и поехал на дачу в Кирилловку. Затарился по пути продуктами и всем необходимым, чтобы не возвращаться, пока Катя не переедет.
Конечно, назвать дачей доставшуюся от деда развалюху в ста пятидесяти километрах от Питера можно было с большой натяжкой. В этой деревне уже лет тридцать не водилось постоянных жителей, только приезжающие отдохнуть от цивилизации бирюки-отшельники. Борис наведывался в Кирилловку раз в год – посмотреть, все ли в порядке с ненужным имуществом. Не сгорел ли домик, не рухнул ли под тяжестью снега. Лет пять пытался его продать, но желающих не находилось. И вот вдруг пригодился.