Обогнув Волхов по окраине, Борис проехал еще километров двадцать по разбитому шоссе и свернул на грунтовку, ведущую к деревне. Дом деда Филиппа стоял на отшибе, у самого леса. Сентябрь еще толком не вошел в свои права, но деревья уже тронуло желтым и красным. Границы участка обозначали жердины, положенные на рогульки. Опустив одну из них, Борис загнал машину на заросшую бурьяном лужайку.
Открыл дом, включил электричество, растопил печь. Обошел все вокруг, осмотрел, поздоровался с соседями, принес воды из колодца. Все, можно жить. Хоть и любил он комфорт, в целом был неприхотлив. Главное - чтобы тепло и сухо, ну и пожевать чего-нибудь.
Вечером пришли тоска и соседская собака. Борис сидел на веранде в скрипучем кресле с кружкой глинтвейна, закутавшись в плед и глядя на звезды. Собака молча лежала у его ног и думала о своем.
Он уехал, потому что не мог находиться рядом с Катей. Если бы они разошлись со скандалом, ненавидя друг друга, было бы намного проще. Развод «по-хорошему» - это мина-ловушка. Особенно если оставаться в одном доме. Потому что сложно избежать сожалений и сомнений в правильности принятого решения. Потому что все как бы намекает: мы ведь можем разговаривать мирно и договариваться, мы понимаем друг друга – как в то время, когда любили. А может, все это еще не до конца ушло?
Здравый смысл говорил, что вернуть ничего уже нельзя, но память и тело отказывались верить. Ночами Борис лежал на диване – и думал о Кате. О том, как все между ними только начиналось. Как встречались, занимались любовью.
Он хотел ее. И она была рядом. Всего несколько шагов между гостиной и спальней. Как-то раз он встал, прошел эти несколько шагов, остановился, держась за ручку двери… и вернулся обратно. А на следующий день уехал на дачу.
***
Борис понимал, что это последний всплеск. Надо просто перетерпеть, переломаться. Он мог, конечно, вернуться в город, окунуться с головой в работу, чтобы отвлечься от этих мыслей. Пожить неделю у родителей или снять номер в гостинице. Но… лучше было держаться от Кати подальше. В самом буквальном смысле – на расстоянии. Потому что поддайся они сейчас соблазну попробовать еще раз – и увязнут в этом болоте навсегда.
День шел за днем - совершенно одинаковые, отличные друг от друга только солнцем или дождем. Когда моросило или лило, сидел у печки, читая сваленные в тумбочку детские книги полувековой давности. Они пахли старой бумагой, так сладко и так тревожно.
Чтоб к веселой репке
По ночам не лазал,
Он веревкой крепко
За ногу привязан.
Он все охал: ох да ох.
Ох, пролаза он – горох*.
Когда вылезало солнце, звал соседскую собаку и шел в лес, далеко-далеко в шелестящую листьями тишину. Под ноги бросались грибы, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Он приносил их домой и жарил с картошкой на дореволюционной чугунной сковороде. А вечером пил чай из латунного тульского самовара с медалями.
Сидя на веранде, глубоко за полночь, Борис разматывал свою жизнь, как кошка клубок. Жизнь счастливчика Лаки, которого при рождении поцеловала в попу фея удачи. Вот только поцелуй, как выяснилось, имел короткий гарантийный срок.
Родился Борис в Женеве, где работал отец – сотрудник консульства. В Питер приехал в возрасте пяти лет, зная, помимо русского, еще три языка: английский и французский свободно, немецкий сносно. Учился в английской спецшколе, последние два года в экономическом классе. Окончил с золотой медалью и поступил на бюджет в Академию госслужбы. Занимался плаванием и вольной борьбой, немного рисовал.
Модельным красавцем Борис не был, но девушки от него млели, подтверждая тезис, что самый сексуальный орган мужчины – это мозг. Барышни в Академии учились непростые, а он выбрал, как говорил его отец, Элизу Дулиттл**. Катя, жившая с родителями в окраинных гарнизонах, сменившая штук пять школ-интернатов, действительно не могла похвастаться хорошим образованием, но вряд ли кто-то назвал бы ее глупой или невоспитанной.