— Хочу внести небольшое, но существенное уточнение, — поднялась Зола. — Все это время я сама пыталась связаться с уважаемым вице-премьером, чтобы обсудить известные мне вопиющие факты нарушений прав человека. Я покинула его приемную, — посмотрела на часы, — пятнадцать с половиной минут назад. Готова поклясться на священной книге нашего государства: последние двое суток уважаемый вице-премьер на своем рабочем месте не появлялся.
— Как временно исполняющий обязанности министра внутренних дел, — оторвался от изучения бумаг и писанины Конявичус, — считаю необходимым уведомить уважаемых членов правительства о том, что вице-премьер все это время находился в следственном изоляторе управления внутренних дел провинции, куда был доставлен вследствие задержания при попытке совершить обмен старинного фарфорового столового блюда с изображением семи трубящих ангелов, предположительно незаконно изъятого из музея, на сильнодействующие наркотики с гражданкой Петреску, работающей в главном аптечном управлении при правительстве провинции. Чистосердечное признание Петреску приобщено к делу. Блюдо с изображением семи трубящих ангелов находится на экспертизе у искусствоведов.
Антон полагал, что после этого с темой его недружелюбия и недоверительности будет покончено, но ошибся. Сообщения Золы и Конявичуса были встречены гробовым молчанием.
— Больной человек отдает все силы работе! — поднялся Гвидо. — Как не стыдно… Вместо того чтобы пожалеть… Восхититься его мужеством! Что такое блюдо в сравнении… со светлой душой народного избранника! Не о том говорим, господа! Молодой министр культуры, — продолжил Гвидо совершенно другим голосом, — не только впал в непомерную гордыню, но начал свою так называемую деятельность на вверенном ему посту с прямого вредительства! Прошу ознакомиться, господа! — выхватил из кармана мятый экземпляр газеты «Демократия», с треском расправил на столе, пустил по кругу.
Прогноз погоды был подчеркнут жирной красной линией.
— Неслыханно! — взвизгнул вице-премьер без портфеля. Должно быть, постнаркотическая ломка сделалась совершенно нестерпимой. Трясущиеся его руки так и тянулись к портфелю, в котором, как догадался Антон, находилось все необходимое для жизнеобеспечения вице-премьера.
— Почему не согласовано с правительством?
— Как он посмел?
— Завтра пойдет снег!
— Куда смотрит уполномоченный по правам человека? Ведь если завтра пойдет снег, права человека, поверившего в прогноз, будут грубейшим образом нарушены!
— Позволь подвести итоги, капитан, — небрежно передал газету Ланкастеру костистый, с лицом в шрамах Николай.
— Конечно, Николай, — дружелюбно кивнул капитан, — только ты забыл про одну существенную мелочь: итоги здесь подвожу я!
— Вредительство, — словно не расслышал его Николай, — слишком мягкое определение для поступка этого… — не смог заставить себя выговорить имя Антона. — Это обдуманная и тщательно спланированная акция убежденного врага провинции. Что значит объявить на всю провинцию о хорошей погоде? Дать дополнительный день фермерам для укрытия урожая. Дать день новой, наверняка уже сколотившейся, — косо посмотрел на Конявичуса, — банде на рытье окопов, возведение заграждений, дабы отрезать город от укрепсельхозрайонов. Наконец, это может быть сигналом преступным элементам, занявшим оборону в домах на окраинах, что правительство начинает завтра операцию по ликвидации вооруженных бандформирований. Мы помним, помним историю… — как штыком, вонзился в Антона немигающим взглядом Николай. — Над всей «Низменностью-VI, Pannonia» безоблачное небо?! Это может быть зашифрованным посланием! Такого в нашем правительстве еще не было. Вот почему я от имени и по поручению…
— Посмотри на небо, Николай, — кротко возразил капитан. — Неужели хорошая погода тебя не радует?
— Радует, — усмехнулся, показав зубы, как укусил эту самую хорошую погоду, Николай. — Я требую смертной казни для изменника и предателя! Если отказываешься прислушаться к мнению большинства, капитан, прошу немедленно поставить вопрос на голосование. Мы живем в свободной демократической стране с рыночной экономикой! Никто не вправе попирать записанные на скрижалях истории священные права личности! Почему безмолвствует уполномоченный по правам человека? Где Верховный суд? Я закончил. — Длинное рубленое лицо Николая покраснело от гнева. Только шрамы оставались белыми, отчего лицо как бы оказалось в тесной авоське.