— Капитан, — нарушил водяную тишину Антон, — я пришел говорить о другом.
— О другом? — удивленно переспросил Ланкастер. — О чем? О Боге?
Похоже, в этой жизни для капитана не осталось других интересующих его тем.
— О Боге? — уточнил Антон. — Ну… если согласиться, что все от Бога, тогда, конечно, о Боге…
Ланкастер ухватился за поручни и как бы вытек из бассейна, если можно вытечь не вниз, а вверх. Выступивший из темноты ординарец тотчас завернул его в мохнатую белую простынь. Капитан прошелся вдоль бассейна. Его лицо, руки, ноги по причине загара были неразличимы в темноте. В белой простыне капитан казался бесплотным, парящим над землей призраком.
— Так что ты хотел сказать мне о Боге, министр? — надменно прозвучало из простыни.
— Бог — это власть, — произнес Антон первое, что пришло в голову.
— Над чем? — Капитан приблизился к столику под матовым светильником, плеснул из бутылки в два стакана.
Действительно, над чем, подумал Антон. Сейчас у него была власть, но что он мог? Смотреть на звезды и ничего не понимать? Бог — это власть. Власть — это исполнение желаний. Исполнение желаний — это бутылка спирта. Когда-то Антон загадал желание. Оно сбылось. Стало быть, Бог существует, подумал Антон, только вот не всегда совпадает с человеком во времени и пространстве.
— Наверное, над жизнью и смертью людей, — предположил Антон. — Над чем еще?
— Над жизнью нет, — возразил Ланкастер, — ни одна сучонка не спрашивала моего разрешения: зачинать или не зачинать?
Разговор заворачивал не туда. Антон собирался задать конкретный вопрос, ему же предлагалось рассуждать о вещах в высшей степени абстрактных. Антон отпил из стакана. Да, это было неизмеримо приятнее, нежели спирт, о котором он когда-то мечтал, идя ночью по широкому полю под звездным небом.
— Сомневаюсь, что и над смертью, — между тем продолжил Ланкастер. — Жизнь до того безрадостна, что многие стремятся к смерти. Что за радость отнимать то, чем не дорожат? Власть есть ограничение вопреки стремлению и воле, вот что такое власть! Как бы я ни усердствовал, что бы ни предпринимал, мне не вырваться за пределы провинции! Свинцовые, перегораживающие пространство перегородки — вот что такое власть. Да и в провинции, боюсь, не удержаться… — вдруг широко зевнул капитан.
— Давай взорвем всю эту электронику, уничтожим линии связи, поднимем народ и пойдем на соседние провинции. Сломаем свинцовые перегородки! Бог даст, дойдем до столицы. А там…
— Это называется государственным преступлением против Конституции, свободы и демократии, — блеснули из темноты над белой простыней глаза капитана. — За это полагается расстреливать на месте.
Антон молчал. «Осталось ли что-то, за что не полагается расстреливать на месте?» — подумал он.
— Увы, то, что ты предлагаешь, не ново, — вздохнул капитан. — Каждый год восстают десятки провинций. Пока никто не преуспел. Зачем до срока пополнять общую могилу? Бог предусмотрел и это.
— Не Бог, — твердо проговорил Антон.
— Кто тогда? — равнодушно осведомился Ланкастер, вновь наполнил стаканы. Он проделал эту операцию весьма тщательно. Казалось, ему гораздо важнее налить в темноте стаканы поровну, нежели узнать одну из тайн бытия.
— Страна на дне Земли, которую когда-то изображали на глобусах и географических картах белой, — ответил Антон. — Страна, спрятавшаяся от нас за смертоносным излучением. Она устанавливает здесь электронику. Им почему-то выгодно, чтобы мы жили так, как мы живем. Почему?
— На моей памяти, — произнес капитан, — из столицы дважды прилетали проверять электронику и системы связи. Обычные люди, министр, совсем простые, такие, как мы с тобой, министр.
— Откуда ты знаешь?
— Мне, видишь ли, — улыбнулся капитан, — оба раза приходил из центра приказ их ликвидировать.
— Ты не веришь, что Антарктида существует?
— На этот вопрос так же трудно ответить, как и верю ли я в Бога, — капитан опустился в плетеное кресло у столика. — Лето кончилось, — пожаловался он, — я не люблю зиму.
— Я знал человека, который там жил!
— А я знал человека, который видел Господа Бога! Антон даже растерялся от столь постыдного равнодушия к истине.