— И что скажешь? — Антон подумал, что нельзя все время: дед да дед. У деда есть имя. А он до сих пор не удосужился узнать.
— Кормить людей — хорошо, — сказал дед.
— Как тебя звать? — наконец-то спросил Антон.
— Фокей, — ответил дед.
— Я бреду в потемках, Фокей, — Антон вспомнил, что в школе у них был парень по имени Никей. Он был родом с теплых островов, говорил, что там не бывает зимы, и еще, что там много старинных белых развалин. — Нынешний мир полумертв, Фокей, он смердит. Не знаешь, с какой стороны подойти. Ключ — в прошлом, Фокей, подскажи, где искать. Ты же не хочешь, чтобы все закончилось на нашем веку, Фокей?
— Как бражка? — ухмыльнулся дед, вдруг превратившись в прежнего юродивого алкаша.
— Божественна, — ответил истинную правду Антон. — Но при чем здесь бражка? Я залью тебя… коньяками и ликерами!
— Пятьдесят лет на одном месте, — покачал головой дед, — без единого выговора и взыскания… Где медаль «За трудовые заслуги»? Где прибавки к пенсии? Где почетное звание «Ветеран демократии»?
— Меня не беспокоили месяц, — сказал Антон, — я прочитал почти всего «Дон Кихота». Представляю, сколько можно прочитать за пятьдесят-то лет!
— Сынок, ты мне напоминаешь меня самого в юности, — задумчиво отхлебнул из бутылки — видать, ликер ему крепко понравился — Фокей. — Только я был… — покосился на Антона, — трусоват. Ты вот поднялся, а я… — махнул рукой. — А мог бы… — подбоченился, выпятил грудь. — Глава администрации провинции — капитан Ланкастер — говно!
— Сам Бог свел нас, Фокей, мы с тобой горы свернем! — «От кого-то я уже слышал про горы, — подумал Антон. — Почему эти несчастные горы надо обязательно сворачивать, зачем?»
Говорить о несовершенстве мира и людей было легко и приятно. Тема была бесконечно близка всем, начиная от последнего керосинового наркомана в рубище, кончая главой администрации провинции «Низменность-VI, Pannonia» капитаном Ланкастером. Только Гвидо и Николай не желали ее обсуждать. Но у Гвидо в голове была резина. У Николая — окостеневшая известь. Полумертвый мир подпирала стена из резины и окостеневшей извести. Антон лихо отхлебнул божественной бражки, ощутил странную, граничащую со слабоумием, легкость в теле и мыслях. Сейчас они с дедом столкуются, навалятся и опрокинут постылый мир к чертовой матери! Вдруг показалось, что уже почти опрокинули, самая малость осталась, сейчас приналягут и… Только сначала выпьют по маленькой. А если потом еще выпьют… «Не за тем же нас свел Бог, — спохватился Антон, — чтобы мы нажрались!»
Швырнул ковшик на пол. Ковшик, как показалось Антону, не сильно на это обиделся.
— Фокей, мне кажется, в свои годы я выпил больше, чем требуется нормальному человеку за целую жизнь. — «Хотя, конечно, не столько, сколько ты», — хотел добавить Антон, но промолчал.
— Сколько тебе, сынок? — спросил дед. — Тридцать пять? Самое питейное времечко.
«О Боже, мне ведь нет двадцати!» Антон редко смотрелся в зеркало. А если и смотрелся, то не больно себя рассматривал. Глаза видят? Нос, уши на месте? И ладно. Сейчас он, можно сказать, жил по-царски, следил за своим здоровьем. Спал в тепле, делал гимнастику, плавал в бассейне, не кололся, нормально питался. Но прежняя жизнь, background, как говорила Зола, успела наложить на Антона неизгладимый отпечаток. Не было половины, наверное, зубов. Еще в детстве были отбиты почки, и сейчас Антон нет-нет да мочился розовым, что забавно смотрелось на снегу. Временами кусок не лез в горло — пищевод превращался в нарывную раскаленную трубу-кость, кувалдой вбитую в горло. Даже пустой глоток отзывался дикой болью. Ну, еще такие мелочи, как многократно сломанные и самостоятельно — не всегда правильно — сросшиеся конечности, троекратно пробитая голова, поврежденный позвоночник… Впрочем, всего этого в зеркале не разглядишь. Единственное, на что обратил внимание Антон — что волосы сделались совершенно седыми. Антон, помнится, посмотрел и забыл. А сейчас душа отмякла от браги, дед напомнил. Антон чуть не заплакал, так вдруг стало жалко себя, а вместе с собой других молодых, да и старых, неизвестно зачем приходящих в жизнь, уходящих в никуда, не оставляя после себя ничего.