Антон подошел к Фокею, обнял за плечи, почти что силой подтолкнул к электронному замку.
— Мы славно поговорили, дед, но я не могу больше ждать. Открывай!
— Год, — пробормотал Фокей, — целый год я смотрел на этот проклятый замок и думал, как бы так его открыть, чтобы на контроле и на пульте СБ не было сигнала тревоги. А ты приходишь и хочешь забрать мою тайну за минуту… Похоже, ты не боишься менять реальности, сынок? Если ты не пыль, ты дурак, сынок!
— Что ты придумал, дед?
— Не поверишь, — усмехнулся Фокей, — но чтобы заставить малый компьютер работать, надо сделать вот что… — снял с бражного чана цинковую крышку и что было силы плашмя ударил ею по замку. «Свихнулся! — ужаснулся Антон. — А я его слушал, терял время!»
Дисплей замка ожил, на нем замелькали цифры и символы, потом прочно утвердился допуск — жирный плюс. Внутри компьютера раздался щелчок, тяжелая, как танк, бронированная дверь-сейф мягко выдвинулась вперед.
— Цинк, — объяснил Фокей. — Входной код — формула цинка. Случайно додумался. Год смотрел на проклятый замок, все глаза проглядел, а раз как-то выпил да и… по нему цинковой крышкой. Представляешь, угадал! Он, подлец, считывает формулу хоть с дисплея, хоть с самого цинка!
Антон поднял с пола не обидевшийся, дождавшийся прощения ковшик-черпак, зачерпнул из чана браги. Хотелось просто пить, но не было времени и сил искать воду.
— Веди, дед, — сказал Антон.
…То было причудливое ощущение, прежде часто испытываемое, а ныне почти забытое. Среди ночи Антон вдруг широко открывал глаза и не знал: он уже проснулся или еще не заснул? Так причудливо переплетались две реальности — действительная и мнимая. Никто не может рассказать о пережитой смерти, думал Антон, отчего не предположить, что она — всего лишь растянувшееся мгновение между «уже проснулся» и «еще не заснул»?
Нечто схожее прежде ему доводилось испытывать после отменной дозы, если зелье оказывалось очищенным и не было побочных неприятных явлений вроде липкой пены на губах или огненной, растекающейся по венам боли. То было насильственное внедрение в сознание частиц смерти посредством химических препаратов. Кислоты сжигали клетки мозга. Умирая, мозг одаривал видениями. Осознанное саморазрушение всегда представлялось Антону неотъемлемой и нормальной частью жизни. Еще давно он понял, что жизнь коротка и бесполезна. Но тогда же и принял решение не торопиться расстаться с ней. Торопиться было все равно что уйти из кино, не досмотрев фильм. Или рвануться грудью навстречу ножу, хотя вполне может статься, нож еще и повременит — вонзится в другую грудь.
Прежде Антон, как паралитик, трясся над шприцем со ржавой от чужой крови иглой, с неведомым, как правило, составом в затуманенном, со стершимися делениями стекле, над пригоршней захватанных, в черной пыли, как в сыпи, таблеток. Всегда не хватало, всегда желающих было больше, чем нужно, всегда приходилось скрупулезно делить. Разделенное, влившись в вену, проскочив по пищеводу в желудок, отрывало Антона от постылой жизни, приближало к смерти, вернее, к некоему ее предбаннику, где не было ничего, но что-то было. Это что-то длилось некоторое время. Очнувшись, Антон не мог вспомнить, что это было, как, собственно, и положено после смерти.
Сейчас по его венам струилась свободная от химии кровь, память была ясна, однако ощущение нереальности происходящего многократно усилилось. Если прежде в мгновения редких прояснений Антон как бы видел со стороны одного лишь себя — бессильного, беспомощного, распластанного на грязном полу, то теперь в нескончаемом прояснении лицезрел земной шар, как если бы тот был огромной головой, которой сделали трепанацию черепа — вскрыли по окружности, засыпали внутрь многие тонны сильнейшего наркотика, так что насыпная гора встала колпаком, да и с трудом скрепили худыми скрепами расходящиеся половины отныне и навсегда безумной головы.
Что означал одинокий — в ясном разуме — путь Антона среди океанов и материков безумия? Да будь он хоть в трижды защитном костюме, от безумия, как от проникающей радиации, не уберечься. Не через вену, не через глотку, так через вдыхаемый воздух, через пищу, воду, через кожу и слизистую безумие мира внедрялось в Антона, лишало надежд.
Не с кем было поделиться добытыми знаниями.
Рядом крутился Фокей, но он уже закончил путешествие сквозь пустыню бесплодного знания. Сейчас Фокей щедро увлажнял пустыню спиртным. Антон рылся в книгах, пыльных газетных и журнальных подшивках. Фокей безмятежно почивал на продавленной кушетке.