— Сто лет — это три поколения, — заметила Зола.
— У меня есть ключ! — громче, чем собирался, произнес Антон.
— К чему? — спросила Зола.
— Ко всему, — Антон почувствовал, что засыпает, вязнет в кресле, как в болоте. — К ничему…
Очнулся спустя какое-то время в кровати — раздетый. Зола сидела в кресле, смотрела на него.
— Ты знаешь, что такое развитой социализм? — спросил Антон.
— Понятия не имею, — ответила Зола, — но боюсь, скоро вспомню, что такое онанизм. Ты совсем не обращаешь на меня внимания.
— Почему ты не спишь? — В последнюю неделю время в голове у Антона спуталось, но за шторами сейчас было непроглядно, следовательно, ночь еще не закончилась.
— Я всегда плохо сплю, если с вечера не выпью свой, так сказать, night cap. Уже две недели подряд не могу заснуть.
— Две недели не пьешь? — не поверил Антон. — С какой такой радости?
— С величайшей в жизни женщины, — серьезно ответила Зола, — я, видишь ли, беременна. Бог даст, сынок, рожу тебе сынка.
— Дед, — спросил однажды Антон, — есть места, где люди читают свободно — что хотят и когда хотят?
— В Антарктиде, — широко зевнул Фокей, — наверное, у нас в столице. Правда, я там не был. А вообще, везде, где остались книги, там и читают. Думаешь, их прячут в библиотеки, чтобы не читали? Хрен! Чтобы не изорвали, не извели! Вон ведь чего пишут, — понизил голос дед, — раньше на улицах стояли… телефоны-автоматы!
— Так ведь и сейчас стоят банкоматы, — возразил Антон.
— Стоять-то стоят, — покачал головой дед, — да только если без магнитной карточки возле него задержишься больше чем на двадцать секунд, он же, гад, стреляет!
Фокей перестал нравиться Антону. Похоже, старик держался, пока некому было передать тайну — последнее время Антон, впрочем, начал сомневаться: тайну ли? — а как только передал, начал стареть, разлагаться на глазах. Дед пьянел с полковша браги, засыпал посреди разговора, ходил, еле волоча ноги, хотя недавно еще прыгал как мальчишка. Вероятно, с точки зрения психологии это было объяснимо, но Антон опасался, что старик помрет, а у него самого вряд ли будет пятьдесят спокойных лет, чтобы разобраться в компьютерной реальности.
Дело в том, что сами по себе знания истории ничего не решали и не давали. Только рвали душу да усугубляли ощущение бессилия. Единственным — невидимым — рычагом, воздействующим на действительность, Антону отныне казался безликий поток закодированной в цифры информации, текущий по неведомым каналам в столицу и обратно. То была настоящая река власти. Хотя Антон и не понимал, какая такая информация непрерывным потоком льется из провинции в столицу и из столицы в провинцию. Кто ее собирает, отправляет, принимает, обрабатывает и анализирует? Кому вообще нужна эта сложная информация, когда жизнь вокруг безнадежно проста и убога? Почему компьютеры находятся в каком-то пыльном подземелье, а не в просторных залах белого дома?
— Ну да, поставь там, — разъяснил Фокей, — в первую же перестрелку разнесут.
В загадочную реку и вознамерился, не зная броду, сунуться Антон, чтобы изменить ее течение, сделать справедливость необратимой не только в провинции, но и во всех провинциях страны, включая столицу — неведомый город Нукус, где ходила самая стабильная валюта государства, кара-рубли. Фокей утверждал, что когда-то держал в руках банкноту в сто кара-рублей. «С одной стороны то ли твердая бумажка, то ли мягкий пластик, — поведал Фокей, — с другой… черный завитой волос!» — «Да банкнота ли это была, дед?» — рассмеялся Антон. «Не хочешь, не верь!» — обиделся дед.
Антон не сомневался, что компьютерные рычаги эффективно действуют до сих пор. Надо только уяснить, как ими пользоваться. Река власти течет в автоматическом, некогда заданном, независимом от воли и желания людей режиме. Иначе давно бы растеклась болотом, пересохла со всеми своими газетами под названием «Демократия», грозными Центризбиркомами. Должно быть, компьютерная река власти была материализованной высшей волей. Под ней самоукреплялись непонятные структуры, вроде газет под названием «Демократия», грозных Центризбиркомов. «Клин клином вышибают», — вспомнил древнюю пословицу Антон. Точно так же — отряхнув со своих ног пыль логики и разума — как компьютерная реальность в реку власти, река власти в жизнь — собирался он вонзиться в святая святых машины мирозданья, в самое электронное сердце свободы, демократии и рынка. Только тогда появлялся призрачный шанс…
На что?
Но без Фокея это было невозможно.