Машина мирозданья, похоже, не воспроизводила ничего, кроме двух встречных потоков — информации и власти. Но кто держался за рычаги? «Неужели власть это всего лишь… информация?» — думал Антон. Нет, тогда все было бы слишком просто. Что толку, что сейчас Антон владеет исключительной, как ему представляется, информацией? В лучшем случае его с интересом выслушают, но — что гораздо вероятнее — пошлют подальше. Даже если его информация превратится в ходящую меж людей легенду, она будет иметь весьма относительное отношение к действительности. И уж никоим образом не приведет его к власти. К власти ведет другая — закодированная, тайная, недоступная ничьему пониманию — информация. Может, и не информация вовсе? — сомневался Антон. Но тогда что?
От Фокея Антон знал, что за пятьдесят лет программы ни разу не обновлялись. Фокей был совершенно уверен, что система функционирует как бы в саркофаге, в мертвом костяном режиме.
— Не хочешь же ты сказать, что нами управляют компьютеры? — помнится, воскликнул Антон. — Что они самостоятельно принимают решения?
— Самостоятельно» не самостоятельно — не знаю, — зевнул Фокей. — Знаю только, что на дне компьютерной реальности три камня — свобода, демократия, рынок. Все решения, следовательно, принимаются так, чтобы над камнями никакого водяного шевеления, никакой тревоги. Потому-то у нас всегда и навечно — самая свободная, самая демократическая, самая рыночная страна! Мы просто не можем свернуть с этого пути! Нам, — нехорошо засмеялся Фокей, — некуда сворачивать.
Антон понял, что надо спешить, пока Фокей жив и в относительном разуме.
— Мы составим новую программу, дед, — сказал он, — введем в компьютер и… — не договорил, заметив, что дед блаженно дремлет, пустив слюну.
Антону показалось, что он опять в гремящем, несущемся сквозь пространство вертолете, только на сей раз без штурвала и компаса. Вместо штурвала и компаса — непроглядная черная дыра, откуда свищет ветер и пахнет смертью.
Чувство опасности, скорого конца не оставляло Антона. Он как будто ходил под огромным убивающим глазом, который все видел, но пока почему-то щадил его. И сейчас в осенней южной ночи огороженного правительственного квартала он ощущал над собой скорбный нависший взгляд. Только непонятно было: мужской или женский? Если Антон думал о Слезе — сотруднице СБ, курирующей местную компьютерную реальность, — взгляд казался женским. В нем как будто мелькало сострадание, влажно поблескивала слезинка. Если о Гвидо, Николае, в меньшей степени капитане Ланкастере — взгляд представлялся мужским: пустым, злым, ненавидящим. Иногда же взгляд был неизвестно каким — как смерть — вне земной жизни и, следовательно, вне пола.
Антон подумал, что великое множество людей давным-давно усвоило, что единственный в мире бог — смерть. Это вносило в жизнь стопроцентную ясность, делало жизнь тем более богоугодной, тем сильнее она была приближена к смерти. Антон и сам был склонен принять эту веру.
Но что-то удерживало.
Быть может, то, что ночной воздух был сух, не по сезону тепел и не сильно отравлен. На легком ветру шумели деревья, ломкие листья ползли по бетону и асфальту. Над всем этим стояло бездонное прозрачное звездное небо, неподвластное богу-смерти.
Или случайно увиденная на улице парочка. Совсем молоденькие парень с девушкой стояли лицом друг к другу, взявшись за руки, не замечая окружающей жизни. Их лица были светлы. Они думали не о наркотиках, не где бы побыстрее трахнуться — о другом, что, наверное, и сами не смогли бы объяснить. Антон, впрочем, доподлинно не был в этом уверен, но заставлял себя думать именно так.
Или кормящая младенца грудью мать в очереди в помпит. Изможденная, с колтунами в волосах, она смотрела широко открытыми глазами на сморщенное чмокающее существо, не замечая ни влезших перед ней в очередь раскрашенно-бритоголовых ублюдков, ни очевидных черт вырождения в младенце — косого низкого лба, въехавшего в глубь лица деформированного носа, таращившихся вразнобой разноцветных глаз.
Или невиданное количество книг в библиотеке. Антон и представить себе не мог, что может быть столько книг. В каждой, вероятно, высказывались некие идеи и мысли. Неоспоримый факт, что в мире существует такое количество идей и мыслей, пусть даже половина из них неправильные, также мешал преклонить колени пред богом-смертью.
И наконец, лежащая на дне земли за частоколом смертоносных лучей краснознаменная страна Белого Креста, где люди, похоже, не знали страха, жили как хотели и сколько хотели, заменяя износившиеся внутренние органы. Эта страна, замыслившая оживить всех коммунистов, была прямым вызовом богу-смерти. Или каким-то иным — более совершенным — его творением. Там все было не так, как здесь. При этом богу почему-то хотелось, чтобы там было именно так, а здесь именно так и чтобы между двумя странами-творениями стоял пограничник-смерть.