Антон подумал, что окончательно разгадать Божий промысел можно, только побывав в счастливой стране бессмертия и неведомых парткомов. Побывать же там можно, только оставшись в живых.
Правительственный квартал лежал во тьме. Если бы не звезды в небе, Антон давно бы переломал ноги. Откликаясь на реинсталляцию справедливости, супрефект правительственного квартала отменил ночное освещение. «Пусть в квартале, где живут предприниматели и госчиновники, будет так же темно, как в городе, где живут все остальные!» — объявил он под ликующие вопли толпы на митинге. Но в этот же день распорядился протянуть по периметру бетонного ограждения колючую проволоку, пустить по ней электричество.
В первую же ночь на проволоке погибли восемь бомжей и странное существо — матово-белое, абсолютно безволосое, с длинным овальным, похожим на турнепс, черепом и большими, как лампочки, голубыми глазами без век. Если тела бомжей под воздействием электричества спеклись, как в гриле, матово-белое тело странного существа превратилось в подобие желе. «Наверное, хачики — это инопланетяне», — решил Антон. Законодательное собрание провинции немедленно приняло решение, запрещающее инопланетянам въезд — влет? — в провинцию, их прописку и прием на работу. Было также запрещено продавать им акции и прочие ценные бумаги. Тем не менее, по слухам, инопланетян охотно принимали на низкооплачиваемую, грязную работу, какой брезговали не только «новые индейцы», но и штыковые серые питомцы. Агентам СБ удалось пристрелить на месте инопланетянина, пытавшегося получить дивиденды по акциям «Богад-банка?.
Народ быстро понял, что ночью в правительственный квартал, пусть и неосвещенный, лучше не соваться. И все равно каждую ночь кто-нибудь обязательно заканчивал свою жизнь на проволоке.
Тела забирало образовавшееся в городе похоронное бюро «Сон». Вообще трупы на улицах сделались редкостью, воздух стал заметно чище. Пока что за реинсталляцией значилось два неоспоримых достижения: Виги с Флорианом кормили народ в помпитах; любой гражданин отныне мог совершенно спокойно умереть прямо на улице, не беспокоясь за свой труп — приберут, похоронят.
Антон спросил у директора похоронного бюро: в чем их выгода? Тот, потупясь, ответил, что они работают не из выгоды, а из любви к свободе, демократии, рынку и… людям. Слова были хорошими, но Антон не поверил. Больно зверская рожа была у директора похоронного бюро. Он напомнил Антону Луи в азиатском варианте.
Луи теперь ничего не боялся. Напротив, корил Антона за осторожность, рвался поднимать в газете немыслимые прежде темы. Скажем, о деятельности СБ. «В чем она проявляется? — горячился Луи. — Вечером на улицу не выйти! Так-то они охраняют безопасность граждан?» Или о местной компьютерной реальности. Зачем она, как работает, кто ею управляет, почему спрятана от народа?
Антон пришел к выводу, что идеи, в особенности радикальные, входят в головы людей неизмеримо легче, нежели в саму жизнь. Пока в жизни и в головах примерно одно и то же — все как-то устраивается. Когда в жизни одно, а в головах другое — начинается необратимый развал. Антон не видел выхода. Ему казалось, он понял сущность революций. Легко сыскать охотников делать работу по части крови, но крайне трудно — по части всего остального. Чтобы научить человека работать, нужны десятилетия. Разучить можно в месяц. Что справедливость без труда? Ничто. Но как вернуть труду смысл в давным-давно разучившемся работать, перенасыщенном насилием и смертью — кстати, тоже освобождающей от труда, — вырождающемся мире?
Антон не знал.
Он поделился сомнениями с дремлющим пьяненьким Фокеем.
— Пока, сынок, душа мертва, — неожиданно быстро отозвался Фокей, — все без толку. Как душа оживет, все само… само…
— Сдурел, Фокеюшка? — усмехнулся Антон. — Когда же она оживет? Это сколько ждать-то? У меня нет времени, дед!
— Говно! Сволочь правительственная! — вдруг отчетливо произнес Фокей.
— Что-что? — Антон подумал, что ослышался.
— У всех у вас нет времени, как дело о душе, говнюки! — уточнил дед. — И реинсталляция твоя — говно! Ничего у тебя не выйдет, только еще больше нагадишь!
Антон не знал, как быть. Пристрелить Фокея на месте — значит так и не войти в компьютерную реальность, похерить весь план. Дать по морде — вышибить остатки разума, за который, впрочем, Фокей не сильно-то и держался. Промолчать — стерпеть унижение. Тогда проклятый алкаш и вовсе сядет на шею, свесит ножки.