— Так ли уж конец, Конь? — все же усомнился он, подумав про реинсталляцию.
— Конец, — сурово, как военно-полевой прокурор, подтвердил главнокомандующий. — Хотя бы потому, что я — второй человек в провинции — совершенно не стремлюсь сделаться первым. Это конец!
Антон промолчал. То была какая-то неожиданная, но, видимо, имеющая право на существование точка отсчета начала конца.
— Жить не хочу, — пожаловался, сильно отхлебнув из бутылки, главнокомандующий. — Разве это не конец?
«Для меня-то точно», — подумал Антон. Новый главнокомандующий не станет с ним церемониться — расстреляет без суда и следствия в первый же день. Антон вдруг осознал, сколь дорог ему Конявичус, не единожды спасавший его от верной смерти.
— Не горюй, Конь, — растерянно приложился к бутылке Антон. — Мы еще поживем!
— Может быть, — равнодушно отозвался главнокомандующий. — А может, нет. Что ты хотел мне рассказать?
— Все, — сказал Антон.
— Все? — пожал плечами Конявичус. — Это несерьезно. Мы не знаем собственных родителей, а ты говоришь «все».
…Сухой воздух в подземных залах библиотеки был стерилен, но дышалось трудно, как будто воздух состоял из невидимо пронзающих легкие игл. То была превратившаяся в воздух мельчайшая пыль, вставшая над кладбищем бумаги. Бумага сжималась, усыхала, как труп в пустыне. С нее испарялись буквы, заголовки, слова, обесцвеченные фотографии, знаки препинания. В ней растворялось содержание — кровь, смерть, выжигающее жизнь излучение, взорванные компьютерные производства, фиолетовое — в газовой гангрене — небо, несчастные, ищущие и не находящие спасения люди, другие, не менее несчастные, люди, отстреливающие их, как зверей, сгоняющие, как скот, в загоны, лишающие их имущества, расселяющие по неудобицам, наконец, вывозящие лишенцев на баржах в океан, высаживающие немногих уцелевших на белый антарктический берег, где тем предстояла медленная холодная смерть.
В библиотечном воздухе не хватало кислорода. Однажды у Антона начались галлюцинации, он потерял сознание. Спасибо, Фокей выволок наружу. Впоследствии Антон принял меры — доставил в библиотеку кислородный баллон. Однако дышать библиотечным воздухом было все равно трудно — душил астматический кашель. «Что ты хочешь, начальник, — сказал Фокей, — бумажная ржа что хошь прожрет».
Антон обратил внимание, что в стены вмонтированы металлические пластины с прорезями на манер ротановых жабр. Подумал, что кондиционеры, но из железных жабр — ни дуновения. «Ага, кондиционеры, — усмехнулся Фокей, — электронные печи не хошь! Чтоб, значит, по сигналу из центра тут одни угольки!» — «Чего же так припозднились с сигналом?» — удивился Антон. «Дак я сразу, как врубился в компьютерную реальность, заблокировал общий «Delete», — объяснил Фокей. — Библиотечка у них, поди, уж давно значится как уничтоженная». — «Неужели сожгли бы вместе с компьютерами?» — спросил Антон. «А то нет, — ответил Фокей, — думаешь, в провинции только один центр управления реальностью? Наверняка есть запасные!»
Поначалу Антону казалось, что он не разберется в многочисленных, одновременно похожих и непохожих на единый языках. Сейчас подобия этих языков назывались диалектами единого. Единый состоял как бы сразу из всех языков, но напоминал при этом скелет без мяса, мышц и кожи. Многие слова, выражения, понятия, обозначения и термины в нем попросту отсутствовали. Тем не менее единый был отмычкой, которая грубо, со скрежетом влезала в любой языковый замок, проворачивалась там, круша тонкие винтики и пружинки, не открывала, а скорее взламывала замок. Читая старинные тексты, Антон выхватывал суть, минуя нюансы, продирался к смыслу сквозь кружева вспомогательных мыслей. Зачастую смысл погибал, растворялся в многочисленных отступлениях. Люди той поры казались Антону изнеженными, слабыми и неконкретными. Они видели свою погибель, но шли ей навстречу как зачарованные.
В давние годы планета тоже была разделена на провинции, только они назывались независимыми государствами и не подчинялись общему для всех центральному правительству. Никакого центрального правительства, не говоря о грозном Центризбиркоме, вообще не существовало. Три группы стран пассивно противостояли друг другу. До прямой войны дело не доходило, так, щипали друг друга по окраинам. В первой группе люди жили богато, примерно так, как сейчас члены правительства провинции «Низменность-VI, Pannonia». Это были страны, населенные в основном людьми белой расы. Определяя свое общественное устройство, они использовали термины: «свободный мир», «демократия», «рыночная экономика», то есть были как бы предшественниками нынешней, простирающейся на всех — исключая Антарктиду — континентах, омываемой всеми океанами страны, названия которой Антон не знал. Они владели наиболее современными по тем временам технологиями, пользовались природными ресурсами других стран, которые те были вынуждены уступать им почти даром. Во второй группе стран жили, в сравнении с первой, бедновато, недемократично и несвободно. Там держали граждан за штаны, не пускали через границы, случалось, сажали в лагеря и тюрьмы, расстреливали. В этих государствах заправляли коммунисты-тоталитаристы. Им постоянно не хватало продовольствия и товаров, но свободные демократические страны охотно продавали им и то и другое в обмен на нефть и лес. И наконец, третья группа стран — негры, латины и азиаты — жили в совершеннейшей нищете и перманентных войнах, торгуя сырьем и произрастающими у них фруктами под названием бананы. Эти крутились между первыми двумя, как проститутки.