…В библиотеке Антон терял представление о реальности. Не верилось, что наверху — на воздухе — продолжается жизнь: заседает кабинет министров, тянутся очереди в помпиты, резиновый Гвидо и костистый Николай готовят ему погибель, голодные дети не спят, смотрят в темноту сухими взрослыми глазами, белые, как матовые светильники, инопланетяне крадутся к пунктам выдачи дивидендов по акциям «Богад-банка».
Сейчас Антону казалось, что ночи, проведенные в библиотеке — лучшее, что было в его жизни. Пусть даже это сопровождалось аллергией и кашлем. Антон постиг болезненное, ни с чем не сравнимое очарование умственной жизни, пришел к нелепому выводу, что если и есть в мире бесконечность, то она не в Боге и не в страданиях, а именно в умственной жизни, когда каждое прибавление в знании подобно глотку коньяка, продлевающему удовольствие опьянения, которое в принципе может длиться до самой смерти без малейшего похмелья.
А может, он просто сошел с ума?
Антон вспомнил эпизод из детства, как на его глазах вели расстреливать изувеченного, в разбитых очках, с кроваво-седым запекшимся рогом-колтуном на темени, запряженного в нагруженную книгами повозку. Его толкали в спину прикладами, а он почему-то улыбался черной дырой рта. Вдруг со странной легкостью для качества нанесенных ему повреждений нагнулся, подхватил с земли вырванный книжный лист да так и читал на ходу мятый истоптанный лист, задумчиво покачивая головой, до самого расстрела у ближайшей стены, пока свинцовые буквы-пули, вылетевшие из автомата-книги, не стукнули в грудь. Антон тогда попросил Бога уберечь его от такой вот юродивой смерти. И Бог берег. Пока Антон сам не передумал.
Мысли эти пронеслись быстро. Антон и Конявичус едва успели по разу передать друг другу бутылку.
— Люди раньше жили не так, как мы сейчас, Конь, — сказал Антон. Глаза привыкли к темноте. Ему вдруг показалось, что машину крадучись обступают люди со стволами наперевес. Антон чуть не покатился во тьму, судорожно стреляя по призрачным теням. Но это всего лишь деревья шевелились на ветру. Соответственно шевелились и тени. Антон перевел дух, сунул руку в карман, бесшумно — через платок — снял пистолет с предохранителя.
— Это и есть твое «все»? — презрительно осведомился главнокомандующий.
— Да нет, Конь, — заторопился Антон. Он не знал, с чего начать, что главное. — Там были две системы. Одна вроде нашей, только богаче, и убивали не так часто. Жили… у каждого этот… холодильник. Летали на Луну, на Марс. Другая система — коммунистическая, тоталитарная. Эти — победнее, но тоже без голодных, у всех крыша над головой и… холодильники, — Антон замолчал. Он говорил что-то не то. Вернее, то, но как-то неинтересно говорил, не так, как было надо.
— Ну и что дальше? — поторопил Конявичус. — Они передрались, выясняя, у кого больше холодильников?
— Нет, Конь, наши становились все богаче и богаче на дармовых-то ресурсах, а которые строили коммунизм, те вдруг раздумали строить, решили, что свобода, демократия, рыночная экономика и богатство — это как бы одно и то же. Если объявить у себя одно, так сразу само собой появится и другое. И они в общем-то сами себя развалили, добровольно отдали власть бандитам. Это был первый в истории человечества случай самоуничтожения огромного государства. Они предали… — Антон замолчал.