Но пуля не прилетела.
Антон замолчал, как подавился.
Распрямился, потянулся, оглянулся.
Слеза по-прежнему держала их под прицелом, но теперь они, по крайней мере, могли шевелиться.
Это было лучше, чем стоять у стены, но, впрочем, ненамного. Кашляющий, трясущийся то ли от усталости, то ли от волнами накатывающей на него похоти, Фокей был неважным помощником в смертельной секундной борьбе со Слезой и думающим лазерным пистолетом. К тому же Слеза, судя по всему, не собиралась дарить им эту секунду.
— Не кричи, начальник! — Она вдруг трижды выстрелила Антону в лицо. Пули обожгли голову. Запахло паленым. Антон провел рукой по голове. На темени и висках образовались жесткие волосяные струпья. — Я достану тебя везде, начальник, — сказала Слеза, — поэтому не суетись, не беспокойся.
Антону как-то враз расхотелось суетиться и беспокоиться. Слеза была настоящим профессионалом. Таким же, как уполномоченный по правам человека Зола, главнокомандующий Конявичус, глава администрации капитан Ланкастер, чудовищный негр Коля и его команда. Антон подумал, что встречал в своей жизни немало профессионалов, но только каких-то однообразных, отменно усвоивших единственную профессию — убивать людей. Других профессионалов Антон почему-то не встречал. По тому, как Слеза разместила их у компьютера: Фокея за столом, Антона — со сцепленными на затылке руками — рядом, чтобы опять оба были на мушке, Антон понял, что она не хуже его просчитала возможные варианты. В общем-то надеяться было не на что.
— Не спеши, дед… — одними губами прошептал Антон.
Взгляд его упал на столик. По левую руку от Слезы лежали извлеченные из карманов Антона и Фокея вещицы. Пистолеты Слеза, как истинный профессионал, разрядила. Обоймы сунула себе в карман, не оставила без внимания и пули в стволах. Не пистолеты, следовательно, не ножи — что ножи против думающего лазера? — привлекли внимание Антона, а давний подарок Елены — зажигалка с атавистическим лозунгом «Слава КПСС!», которая одновременно являлась часами, будильником, микрокомпьютером, фонариком, радиоприемником, могла, наверное, много чем еще являться, да только не было этому применения в свободном и демократическом, не склонном к излишествам рыночном мире. Помнится, Антон попробовал использовать ее как транзистор. Поймал лишь радио провинции «Низменность-VI, Pannonia». Передавали рекламную поэму о сухих галетах со странным названием «Диета Христа». Остальные диапазоны были пусты. Эфир напоминал кладбище. Антон хотел выключить, как вдруг поймал на длинных волнах короткий, едва слышный разговор. «Ты что, м…, ох…? — произнес один голос. — Нас засекут. Куда мы тогда с этими «КамАЗами»? — «Ни х… не засекут, — возразил другой, — тут на пятьсот кэмэ вокруг ни одного пеленга». И голоса ушли, растворились в черном ночном воздухе. Больше Антон, сколько ни старался, никаких голосов в эфире не слышал. Собственно, он и сейчас не рассчитывал завладеть зажигалкой на время, достаточное, чтобы выйти на частоту Конявичуса, проорать: «Спаси нас, Конь!»
Дело было в другом.
Когда-то он поставил будильник на восемь часов утра. С тех пор будильник весело пиликал каждое утро ровно в указанное время, хотя не было случая, чтобы он и впрямь разбудил Антона. Антону приходилось спать и просыпаться в любое время суток, но только почему-то не в восемь утра. В восемь утра он был фатально на ногах. Или уже встал. Или еще не лег. Ему хотелось переставить будильник на более подходящее — какое? — время, но он немедленно забывал про это, как только нажатием кнопки прекращал неуместное пиликанье. Антон посмотрел на часы: семь пятьдесят семь. Тут же отвел взгляд. Через три минуты в сухой библиотечной, насыщенной книжной пылью и компьютерным излучением тишине раздадутся сигналы. Слеза не сможет не посмотреть налево. Пистолет у нее в правой руке. Она, как говорят профессионалы, раскоординируется. Следовательно, у Антона секунда, от силы две.