иг, хоть и осмелилась руку поднять на нее. С трудом поднялась Королева, не глядя на Аделину, прошептала: - Король бы заподозрил, не ходи я в храм. За колдовство живьем бы в кипятке сварил. Я же ему донесла, что от близости по наущению жриц Великой воздерживаюсь, что ими завет этот дан. Не пойди я в храм - сразу бы нашлись желающие, донесли бы. У меня при дворе врагов много, чуют, падальщики, как трон подо мной с каждым днем все больше шатается. - Не перед той объяснения держишь, - лишь пожала плечами ведьма. - Пойдем. Да смотри, не отставай, возвращаться и из топи тебя вытаскивать я не стану. И главное - не оглядывайся, с тропинки не сбивайся, ступай за мной вслед. Что бы ты не видела, что бы не слышала, кто бы тебя не звал. Обернешься, отступишь - погубит тебя Лес, и я не спасу. И они пошли. Ведьма словно кошка ступает, бесшумно, только полы плаща метут пыль дорожную, да кот между ног путается, Королеву словно в спину подталкивает, чтобы с правильного пути не свернула. Шли они долго, лес вел их темными путями, потайными тропами, где - то через бурелом, где - то через чащу. Она не знала, куда они шли, успевают ли в назначенный колдовской час. Ей было страшно, голодно и хотелось пить. Муть тяжелой волной подступала к горлу при мысли, что достаточно пары неверных шагов - и ведьма бросит ее тут, оставит на погибель, обречет проклятой неупокоенной душой слоняться по лесу, пополнив собою ряды утопленников да висельников. Мимо скользнула темная тень, кожистым крылом задела по лицу впотьмах - и не сдержалась Королева, вскрикнула от страха - да тут и оступилась. Смотрит, а она по колено в болоте, ведьма рядом на кочке стоит, лицо мертвое да безучастное - словно и не человек, а каменное изваяние перед ней. Холодом могильным от нее веет - а у ног колдовкиных кот стоит, и вид у него, будто в земле издохшим пролежал уже с месяц. - Я же говорила, - расхохоталась ведьма в лицо тонущей в вонючей ледяной жиже Королеве. - Говорила, что оступишься - так тут и останешься? Не судьба тебе брюхатой ходить, не родишь ты своего супругу, не Богиней данному, первенца! Заплакала Королева, а сама чувствует - по талию уже в болоте, и ноги ее, под юбки тяжелые, промокшие, прилипшие к ногам - твари какие - то обвивают, сжимают тугими кольцами. Глядит - из болота рядом с ней рука тянется, сама серая, да в бурых пятнах. Утопленница. - Та тоже хотела, ходила, просила, - ведьма стоит, не шелохнется, хохочет - заливается. - И тоже заветы не все соблюла. Ну вот и сгибла, вот и будет вам теперь вдвоем повеселее... Тонет Королева, уже по шею в болото ушла, руки на дно тянут холодные, скоро в горло вязкая да мутная жижа польется. И тут словно вспышка перед глазами - мужчина из лесу на тропку вышел. Сам высок, силен, от размаха плеч мужских надежностью веет. А на голове корона странная - металлическая, с острыми зубьями. - Пустите ее, слуги мои верные, - негромко сказал, словно ветер траву шелохнул тихонечко, а враз все стихло. Топь взбурлила, выкинула Королеву прочь из болота - оглядывается та, руками в землю сухую упираясь, а вокруг - ни души. Ни ведьмы, ни кота проклятого. Только спаситель ее стоит, а лица во тьме и не разберешь. Да и человек ли он? - Пойдем, - протянул ей ладонь, а она доверчиво взяла, ощутила стылый холод, который вмиг сменился сладостной жаркой истомой, разлившейся по венам, взгорячившей кровь. Сама забыла, зачем и к кому шла, на голос его словно завороженная повлеклась, вслед за душой, сладостным огнем охваченной. Надолго запомнила первые две их ночи Королева - и как во дворец свой болотный привел ее, и как поил диковинным вином из трав, птичьей крови, горько - сладкого меда. Как кормил рыбой и устрицами, как украшал жемчугом ее длинные темные косы, которые перебирал стылыми своими пальцами, вдыхая их мускусный, амбровый, сладковато - женский запах. Пил этот запах, словно самое хмельное вино. Дыхание ее пил. Кровь. И страсть, которой она его дарила, принимал жадно, словно веками до этого не знал и не ведал тепла и хмельной бурной радости соития с женщиной. А на третью ночь все кончилось, будто и не было. Молча, ни слова ей не говоря (да они и до этого не разговаривали, растворившись в тишине и плавной тягучести этих таких длинных и таких коротких ночей), вышел из дворца и повел на поляну в самом сердце болота. Увидела там вновь Королева, страстью темной ослепленная, и ведьму, и помощника ее - кота. Ведьма одета была, как жрица Всеблагой Матери, только одежды ее были не белыми с золотом, а черными, как ночь. И алые ленты змеились в длинных, до колен, волосах. Босая, тонкая, прозрачная - глаза светом нездешним светятся, в них отражение далеких звезд, чьи названия Королева в детстве с нянюшками учила, которые ее письму да счету обучали. Странная, далекая, чуждая как людям, так и нечисти - все они давно одним хороводом по миру водят свои танцы, живут в мире и относительном согласии, уравновешивая друг друга, снедаемые страстью и голодом каждый по - своему. А она не там и не тут, между мирами как птица в клетке между прутьями бьется - в одну стену, в другую, - а места себе так и не находит. - Пришло время, - хрипло сказал ее спаситель, ее возлюбленный, ее муж на эти три ночи. И перед ним словно из воздуха соткался каменный алтарь. А вокруг него - тринадцать дев, вестниц смерти, болотных служек - тех, что людям на болото по ягоду пришедшим аукают, в топь нежными голосами заманивают. Не успела оглянуться Королева - а платье ее уже в ногах валяется, стоит она, обнаженная, волосами до пояса укрытая. И жемчуга, подаренные ее соблазнителем, в прядях волос тускло мерцают от лунного света. Ведьма подошла к алтарю, провела рукой по мшистой его поверхности. Поманила к себе Королеву - иди, мол, не бойся. Та и рада бы испугаться - да только чувства как отнялись, идет, словно баран на заклание, не видит ничего перед собой. Еще шаг - под обнаженной кожей спины ледяной камень. Тихий вдох - стоит над ней Он, в железной короне, с обсидиановым ножом в руках. Встали в круг вестницы смерти, встала ведьма по правую руку Его, и запели они странную песню, на языке, неведомом Королеве. И ощутила она, что за зажмуренными ее веками вспыхивают миллионы новых звезд, опаляя ее горячим огнем. И ощутила она холод камня, входящего в потаенное ее женское место, услышала хриплый шепот Болотного Властелина, ощутила его сильные, ставшие каменно - твердыми, с железными когтями, пальцы - на своей коже, груди, шее... Каменный нож вспарывает напряженное в предвкушении женской истомы чрево - но боли нет. Кровь льется на вековой алтарь, бросаются к ней моровые вестницы, болотные девы - слизывают жадно, часть собирают в чашу, смешивая кровь с семенем Властелина, кровью ведьмы, своей кровью. Бросают туда жемчуг и сухую землю, смешивают, напевают на своем странном птичьем языке - лепят куклу, похожую на младенца, но безглазую, безрукую, смешную и уродливую, с рыбьим хвостом. Вкладывают в ее чрево, льется в него ледяная кровь Болотного царя. А дальше ведьма прикладывает обе ладони - горячие, словно раскаленный уголь или само Солнце, - на ее живот, нашептывает, уговаривает, заклинает. И Королева ощущает, как вздрагивает внутри ее тела маленькое тело из земли и крови живых и нечисти. Вздрагивает - и впивается внутрь ее тела сотней маленьких острых клычков. Последнее, что она помнит, это холодный поцелуй в ее остывшие и посиневшие губы от Болотного царя.