Такое ощущение, что ему не терпится продолжить с того места, на котором мы закончили наше «общение» на одном из поворотов второго этажа.
Рита обиженно смотрит на Никиту и просит:
— Никитон! Пожалуйста, разреши мне остаться! Я тихо полежу в своей комнате. Мне нельзя двигаться.
— Да. Двигаться пока нельзя, — подмигивает ей врач и тут же расстраивает травмированную женщину еще больше. — Но осторожно перевезти из дома в дом — вполне!
Рита вздыхает и умоляюще смотрит на меня. Я рисую на лице поддерживающую улыбку и обещаю ей:
— Таисия Петровна будет ухаживать за тобой. Теперь ее очередь.
Когда расклеившуюся от досады и боли Риту увозят, Верещагин, приказав всем заниматься своими делами и не беспокоить нас, буквально тащит меня в гостиную.
— Продолжим? — спрашивает он, закрывая двери на замок и разворачиваясь ко мне.
— Разговор о совести? — придуриваюсь я.
— Можно и разговор, но между… — усмехается Верещагин, подходя ко мне вплотную и погладив распущенные им же волосы широкой ладонью. — Между тем, чем должны заниматься муж и жена.
— Ты на мне для другого женился, — спокойно напоминаю я, отходя от Верещагина и садясь на диван. — Что я должна сделать? Узнать код от сейфа в кабинете отца? Переписать на тебя мое наследство? Может, отравить его?
— Отравить? — мгновенно заводится мужчина. — Это у вас семейное?
— Хорошо, что ты напомнил, — дерзко отвечаю я, задавив в себе отголосок сочувствия. — Ты разбираешься с отравлением Тумана?
— Вариант с твоим отцом отметаешь сразу? — презрительно интересуется Верещагин, стоя напротив меня, покачиваясь, держа руки в карманах.
— Нет. Не отметаю, — признаюсь я. — Мне вообще не хотелось бы погружаться во всю эту многосерийную историю, но без этого, видимо, не получится от тебя освободиться.
Верещагин делает шаг ко мне, встав надо мной и зажав мои колени расставленными ногами. Он берет меня за подбородок и поднимает лицо, вглядываясь в глаза:
— С того момента, когда я впервые открыл папку с твоими фотографиями, у тебя не осталось на это ни единого шанса.
— А если тебе удастся отомстить так, как ты задумал? — рискую я спросить. — Разве не этого ты хочешь? Получишь свое и оставишь меня в покое?
Верещагин рывком поднимает меня с дивана, до боли стиснув в объятиях. Потом медленно расслабляется и начинает пропускать мои волосы сквозь свои пальцы:
— Мне опять снилось, что я тебя расчесываю.
— Это либо нереализованная мечта стать парикмахером, либо ложно направленный комплекс наседки, — серьезно отвечаю я. — По логике ты должен мечтать мне их выдрать.
В ответ на мои слова он правой рукой забирает мои волосы в хвост и слегка оттягивает мою голову назад, медленно, чувственно начав целовать мою шею.
— Вернемся к отравлению, — настаиваю я, прогибаясь назад и подбирая обидные слова, чтобы он отпустил меня сам. — Или уже забыл о любимой собаке?
Верещагин перестает меня целовать и толкает спиной на диван.
— Дрянь! — цедит он. — Большая часть людей вокруг меня и когтя его не стоит.
— Умеешь ты говорить комплименты, — откликаюсь я. — Этими людьми ты окружил себя сам. Вернемся к отравлению и Рите.
— Ты намекаешь на то, что это сделала Рита? — недоверчиво спрашивает Никита и добавляет. — Ты в своем уме?
— Я — да! — утверждаю я. — А она?
— Что ты имеешь в виду? — отойдя на противоположную сторону комнаты, говорит Верещагин.
— Ты всё прекрасно понял, — вздыхаю я, начав заплетать косу. — И я поняла. Не сразу, но поняла.
— Что ты поняла? — глухо переспрашивает Никита.
— Что это было? — у меня готово много вопросов, только успевай отвечать, дорогой муж. — Черепно-мозговая? Инфекция? Интоксикация? На эндокринные нарушения не похоже. И точно не врожденное. Что?
— Не понимаю тебя, — сопротивляется Никита, хмурясь и отворачиваясь к окну.
— Это она не всё понимает, — жестко говорю я, — по причине прогрессирующего слабоумия. Давно она не работает библиотекарем? Не работает вообще давно? И как давно пытается стать твоей женщиной?
Верещагин поворачивается ко мне и, вздохнув, отвечает:
- Жаль, что это не личный интерес и не радующая мужское эго ревность.
— Конечно, не ревность, — киваю я устало, справившись с плетением косы, и добавляю, не жалея собеседника. — Ревнуют того, кто необходим.
Верещагин снова отворачивается к окну и молчит довольно продолжительное время. Я жду. Я умею ждать.
— Менингит, — негромко говорит моему отражению в огромном окне Верещагин. — Серьезные осложнения.