Настойчиво освобождаюсь и от поцелуя, и от объятий.
— У тебя не было «действия», — спокойно напоминаю я и объясняю. — Я не согласна. Я тебя не выбирала. Я буду только с тем, кого выберу сама.
— Правда или Действие? — тяжело выдыхает Верещагин, не отрывая взгляда от моих губ.
— Правда, — снова выбираю я.
— Тогда кого? Кого бы ты смогла выбрать? — задает он ожидаемый вопрос.
— Я не могу сказать, кого. Я могу сказать, какого, — ответ у меня готов давно. — Не такого, как ты.
— И что со мной не так? — желчно спрашивает он.
— Ты одержимый, властный, негибкий и невосприимчивый к чужому мнению, — охотно предлагаю я свои выводы. — И ты слишком… страстен. Для меня это перебор.
Захват подбородка. Лицо к лицу. Глаза в глаза.
— Ты просто не хочешь узнать саму себя, — шепчет он. — Вернее, хочешь ответить на мою страсть, но не разрешаешь себе. Одному богу известно, почему.
— Ты. Мне. Не нравишься, — доходчиво объясняю я. — Ты. Мне. Не подходишь. Признай это и отпусти.
— Ни за что не поверю, что ты не понимаешь очевидного, — не отпускает меня Верещагин. — Это же так просто. Если ты попадаешь в руки какого-то мужчины, то он тебя никому и никогда больше не отдаст. Честно говоря, я приятно поражен, что ты досталась мне.
— Я устала от того, что меня выбирают без моего участия, — говорю я сквозь зубы. — Мне это надоело с тех пор, как первый из вас подумал, что ему нужна именно я.
— Ну, что тебе ответить? — Никита неожиданно отпускает меня. — Ты же слышала, наверное, утверждение, что красота — это наказание, а не награда.
Про «не родись красивой» я всё понимаю лучше всех. Тридцать лет, как понимаю.
— Значит, я буду жить одна, — сообщаю я собеседнику о своем сокровенном решении, принятом много лет назад. — Я знаю, как должно быть. Как у Быстровых. Или приблизительно так.
— Свет клином на них сошелся? — недоумевает Верещагин. — Неужели ты не понимаешь, что это всё игры и игрушки? Красивая картинка! Так не бывает. А если и бывает, то только в книгах и в кино.
Я устала что-то доказывать человеку, не доверяющему никому.
— А может быть, дело в том, что тебе нравится вовсе не Жданов? — крепкие пальцы вцепляются в мои плечи, и я морщусь от боли.
Верещагин не обращает внимания на мою мимику.
— Это Быстров? Да? — выплевывает свои вопросы Никита. — То-то ты так замерла, когда он с тобой по телефону разговаривал! Говори! Это он?!
Возница начинает беспокойно на нас оглядываться.
Господи! Дурак какой!
— Ты примитивен, как инфузория-туфелька, — ругаюсь я. — И прямолинеен, как чугунная шпала! И так же деликатен!
Верещагин молчит некоторое время, резко отпустив меня и зыркнув на кучера, потом спокойно, даже лениво сообщает мне:
— Ты моя жена. Я тебя не отпущу. Если твой отец разведет нас, то мы поженимся еще раз.
— У тебя ничего не получится, — так же расслаблено сообщаю я. — Это смешно. На дворе двадцать первый век. Я свободный человек. У меня есть своя семья и друзья. У меня есть своя жизнь. И в ней тебе нет места.
— Посмотрим! — бросает он. — Если что — все подвинутся!
— Экранизация сказки «Теремок»? — иронизирую я. — Пришел медведь и всех раздавил?
— Типа того! — хамит Верещагин.
В этот момент меня окатывает дрожь. Забытая, но знакомая. Такая привычно навязчивая и опасная. Осторожно оглядываюсь. Тело не подвело меня. Это он. Такой, каким я видела его с девчонками в нашем театре полтора месяца назад. Высокий, мощный, одержимый.
Возле фонаря, мимо которого проезжает наш экипаж, стоит и смотрит на меня Сергей-Филипп.
Глава 16. Голый король
Все хотят изменить мир,
но никто не хочет измениться сам.
Какой прекрасный день!..
Пора его испортить.
— Сергей-Филипп?! — с ужасом выдыхает Сашка. — Он следит за тобой? Приехал в Москву?
— Это точно он! — панически выдыхаю я, прижав к уху трубку. — Я его почувствовала и на блошином рынке, и в ресторане, но увидела только в парке. Представляешь, мы просто проехали мимо в экипаже. Он с места не сдвинулся и глаза не отвел.
— А Верещагин? — чувствую, как Сашка напряглась в испуге.
— Он ничего не заметил, потому что я сама глаза тут же отвела, — отвечаю я. — Но как же это плохо…
— Может, не очень плохо? — осторожно надеется Сашка.
— Помнишь, что он сказал мне давно, в классе десятом, по-моему? — напоминаю я. — Когда в любви объяснялся?