— А ты, Сашка? — подозрительно спрашиваю я. — Ты-то откуда?
— Ну… — Сашка отводит глаза. — Я когда-то стреляла и из того, и из другого. Потом как-нибудь расскажу…
— Какая тебе разница, из чего тебя застрелят? — философски спрашивает Варька и тут же пугается того, что сказала. — Ой! Прости!
— Хотелось бы еще пожить! — тоже философствую я, нисколько не обидевшись на эмоциональную подругу.
— Готовы слушать, что нарыл мой хакер? — важничая, спрашивает нас довольная собой Сашка.
— Что-то стоящее? — интересуюсь я. — Про Риту и ее семью?
— Верещагин сказал тебе, что его умерший отец, Вяземский и Виноградов долгие годы были деловыми партнерами? — уточняет Сашка.
— Да. Это общеизвестный факт, — подтверждаю я. — Я это сама сразу вычитала в интернете, как только начала искать информацию по Никите. И Верещагин постоянно об этом говорит. И Вяземского с Виноградовым ненавидит.
— Надо же! — восклицает Варя. — Все три фамилии на букву «В». ВВВ. Оригинально!
— Я в доме Таисии Петровны видела старые диванные подушки в саду на лавках и на качелях с красивым вышитым вензелем «ВВВ», — вдруг вспоминаю я. — Это, видимо, предметы из того периода жизни.
— Да, скорее всего! — подтверждает ставшая совершенно серьезной Сашка. — Вот интересно, сохранились ли в том доме предметы с первым вензелем деловых партнеров?
— Что значит первым? — не понимаю я. — Каким первым?
Сашка выдерживает настоящую театральную паузу, стряпая важную мину, но не выдерживает серьезности момента и фыркает от смеха, когда получает толчок в бок острым Вариным локтем.
— Первым вензелем, символизирующим их деловое сотрудничество, было сочетание четырех букв: «ВВВК», — Сашка смотрит на меня торжествующе. — А это значит…
— А это значит Вяземский, Виноградов, Верещагин и… Ковалевский! — легко догадываюсь я.
— Именно Рэм Ковалевский собрал много лет назад группу из удачливых и работоспособных друзей, начинающих первые шаги в бизнесе, — рассказывает Сашка обо всем, что нарыл ее хакер. — И стартовый капитал был его. И большая часть доходов тоже.
— И что дает нам эта информация? — напоминает о сути происходящего Варя.
— Надо разобраться, почему отец Верещагина решил покончить с собой, — решительно говорит бодрая, несмотря на поздний час, Сашка. — Версия с изменой жены и предательством друга у меня не катит. Сериальная какая-то. С трудом верится, что такой сильный и прагматичный человек, достигший таких высот в бизнесе, оказался таким ранимым и нежным. Судя по сыну, в характере Верещагиных-мужиков было бы застрелить жену и ее любовника, но никак не себя самого!
В словах Сашки мне видится рациональное зерно, но я всё еще сомневаюсь.
— Что мы можем узнать, если Верещагин со всеми своими возможностями уже всё узнал и приговор вынес: во всем виноваты мой отец и его мать, они были любовниками, — пожимаю я плечами.
— Кто это сказал? — спрашивает меня хваткая, въедливая Сашка.
— Никита, — растерянно отвечаю я, не совсем понимая, что она имеет в виду.
— А твой отец? А его мать? — пристает ко мне Сашка. — Они это подтвердили?
— Отца напрямую я не спрашивала, — докладываю я, подчиняясь Сашкиному командному тону. — Таисии Петровне не очень вежливо намекала на данное обстоятельство, она всегда реагировала резко и обиженно.
— Это твое домашнее задание! — поручает Сашка и подбрасывает еще информацию для размышления. — И потом… А как он покончил с собой? Застрелился? Повесился? Отравился? Выбросился из окна офиса? Утопился, сбросившись с моста? Бросился под электричку? Влез на столб «Не влезай — убьет!»? В общедоступной сети об этом ничего нет. Там вообще информации о его самоубийстве нет. Мой хакер нарыл только внезапную остановку сердца.
— Да, — вздыхаю я, растерявшись от силы напора Сашки. — Никита говорил, что семья при помощи связей и денег скрыла факт самоубийства его отца.
— А как погибли родители Риты? — вдруг спрашивает задумавшаяся Варя. — Мне кажется, что это тоже важно.
— Вот! — Сашка таинственно приподнимает указательный палец. — Они умерли от (снова эффектная пауза, почти Мхатовская) отравления!
Варя округляет пухлые нежные губы в привычное, родное «О!», моя же нижняя челюсть просто некрасиво отвисает.
— И кто их отравил? — осторожно спрашиваю я, вспомнив глаза отравленного Тумана и глаза раздавленного горем Верещагина, сердце сжимается от сочувствия и безысходности.