— Тебя, — шепчет мать сыну. — Ты же во всем опять обвинишь меня.
— Не переводи разговор на другую тему, — настаивает Верещагин, сжав мою ладонь. — Дядя Рэм и тетя Ирина…
— Я не знаю! — почти кричит Таисия Петровна, и я вздрагиваю от неожиданности. — Я мало что знаю! Алексей сказал, что нельзя пугать Маргариту. Нельзя вызывать нездоровый интерес к нашему бизнесу! Это были девяностые! Начало девяностых!
— Уточни, что именно ты не знаешь, — в голосе Никиты легкое отчаяние и глубокое разочарование, он еще крепче сжимает мою ладонь.
— Илья, Коля, Алексей… были раздавлены случившимся! Каждый из них мог быть под подозрением! Это несправедливо! — крики женщины привлекают внимание прислуги. Молодая женщина, убирающая особняк, заглядывает в гостиную, но тут же исчезает, остановленная охранником Михаилом, быстро примерившим постное выражение лица и понимающе кивнувшим Верещагину.
— Что с ними случилось? — настаивает Никита. — Мама!
— Они отравились, — уронив голову на руки, стонет Таисия Петровна. — Ирина что-то там перепутала в специях. Их слишком поздно нашли. Твой отец так мучился от мысли, что их можно было спасти! Но кто ж знал, что с ними случится такая нелепость?!
— Если всё так, то зачем скрывать? — чувствуя нарушение логики в собственных внутренних размышлениях, осторожно вмешиваюсь я в диалог матери и сына и так же осторожно продолжаю, отлично понимая голый цинизм того, что сейчас скажу. — Отравились и отравились. Так, к сожалению, бывает. Или у следствия были сомнения? Следствие вообще было?
— Я повторюсь! — резко вскидывает голову женщина, глядя на меня так, как смотрят на крайне неприятного тебе человека. — Это были девяностые. Беспредел и в бизнесе, и во власти.
— Это ведь не главная причина? — мягко спрашивает Никита, садясь на подлокотник моего кресла и обнимая меня за плечи, явно демонстрируя матери, что с выбором тона и взгляда для меня она перестаралась.
Таисия Петровна смотрит на взрослого сына мокрыми глазами и начинает быстро говорить, словно боится, что ее сейчас перебьют или она сама передумает:
— Если это было отравление, а не несчастный случай в быту, то… То это было третье покушение на жизнь Рэма Ковалевского только за тот последний год. И удачное. Один конкурент в бизнесе был очень заинтересован в том, чтобы разорить или посадить любого из четырех друзей. Если бы не покровитель из МВД… Сел бы Верещагин. Сначала дело об отравлении фабриковали на него.
— Покровитель? — подсказываю я, искренне пораженная рассказом.
— Покровитель был у Ильи. Ильи Романовича Вяземского, — неприязненно смотрит на меня Таисия Петровна. — Еще по его старому бизнесу в Питере. Он всех и вытащил. Он же и придумал версию автокатастрофы. Тогда это было несложно, тем более для человека его уровня. Ковалевских и хоронили в закрытых гробах. Якобы обезображены аварией и пожаром после нее. На самом деле они были просто… синие… Их кожа была синей. Такая особенность отравления.
— И вы столько лет скрывали? — строго и как-то ощутимо горько спрашивает Никита, не давая матери расслабиться. — А расследование как проводилось? А если их всё-таки отравили?
— Да куплено следствие было! Ты слышишь меня? Это девяностые! Это кошмар наяву! — нервничает Таисия Петровна. — Двух надежных партнеров Ковалевского вообще насмерть забили в собственных подъездах. А оформлено всё было под ограбление наркоманов.
Мы молчим, и мать Никиты продолжает:
— На самом деле, со мной информацией Алексей делился крайне редко. Я больше ничего не знаю. Риту мы вырастили в память о ее родителях. И потом… Что мы могли тогда рассказать вам с Ритой? Никита! Вам было по тринадцать лет! Как ты это вообще себе представляешь?
— Но нам ведь не всегда было тринадцать, — ледяной тон Верещагина медленно замораживает нас обеих и его самого. — Пусть не в день совершеннолетия, пусть даже не в двадцать лет… Когда отец… умер, мне было уже двадцать девять. Какого черта?!
Мать смотри на сына печально и говорит:
— Это было решение твоего отца. Кто я такая, чтобы его оспаривать? И что дала бы тебе эта информация?
Сын не отвечает, и я на правах участника разговора снова вмешиваюсь.
— Спасибо, Таисия Петровна, — мягко благодарю я женщину и направляю ее мысли и воспоминания чуть-чуть в сторону, отвлекая от темы сохранения тайны. — А потом, через столько лет, почему не стали расследовать еще раз? А если всё-таки умышленное отравление?