— Никита сильный, — не поддерживает Сашкину шутку Варя, осторожно проводя пальчиком по зеркальной поверхности. — Такой сильный, что страдает от этой силы, жесткости, неумения расслабиться, забыть, простить. Ему кажется, что если он это сделает, то сразу же станет слабым и беспомощным.
— Согласна! — выбрасывая руку вверх в голосующем жесте, говорит Сашка. — И свою любовь к тебе, Лерка, он считает слабостью, проигрышем. Нет, не считает. Считал.
— Но в чувствах Никиты нет безнадежности, — продолжает философствовать Варя, не в силах оторваться от собственного отражения. — А в глазах Сергея-Филиппа полная безнадёга.
— Как он вообще оказался здесь? — размышляю я, подходя к подругам и тоже отражаясь в зеркале. — Почему помогал Виноградову? И помогал ли?
Наше общее отражение кажется в тусклом свете таинственным, почти волшебным. Мы такие разные: зеленоглазая Варька с темно-каштановыми кудрями, кареглазая Сашка с короткой стрижкой, платиновая блондинка, и я. Темная коса, которую очень крепко, надежно заплела мне Сашка, в полном порядке. Не пострадала ни от быстрой езды, ни от перехвата Сергея-Филиппа, ни от волнений этой ночи, постепенно уступающей место занимающемуся утру. Я кажусь себе осунувшейся и несчастной. И еще ждущей и надеющейся.
— Что он от тебя хочет? — спрашивает Сашкино отражение моего зеркального двойника.
— Кто из них? — копирую я ее интонацию.
— На этот раз Сергей-Филипп, — улыбается Сашка. — Я всегда знала, Лерка, что тебя ждет блестящее будущее!
— Ага! — соглашаюсь я. — Голливудское.
Скрип двери застает нас врасплох и заставляет синхронно вздрогнуть. В открытом дверном проеме высокая темная фигура — Сергей-Филипп. Он некоторое время не двигается, потом машет рукой, показывая на выход. Мы так же синхронно втроем делаем шаг вперед, когда раздается глухое:
— Нет! Только Лера!
— Сергей! Не дури! — закрывает меня собой Сашка. — Не пугай нас!
— Ничего не бойтесь, — спокойный, размеренный голос, действительно успокаивает. — Я не сделаю вам ничего плохого. Мне нужно просто поговорить с Лерой.
— Просто поговорить?! — злится Сашка. — А других способов не нашел?!
— Мы не боимся тебя! — наивная Варя вкладывает в свою фразу и беспокойство, и напряжение последних часов и останавливает Сашку мягким протестующим жестом. — Мы так давно тебя знаем! Ты очень хороший человек!
Варя выходит вперед и намеревается подойти к Сергею-Филиппу совсем близко. По старой привычке мы с Сашкой, не договариваясь, тянем Варю назад и закрываем ее собой. Не могу даже объяснить, почему так происходит. Просто так заведено. С детства.
— Хорошо! — быстро соглашаюсь я, надеясь все-таки выиграть время. — Давай поговорим. Что еще делать свободной девушке в пять часов утра?
Сашка отпускает меня без сопротивления, только слегка сжимает мою ладонь на прощание. Я смотрю на нее и улыбаюсь. Мы обе смотрим на Варьку и с пониманием киваем друг другу: мы справимся сами и защитим Варю.
Сергей-Филипп ведет меня на берег непонятно чего, и мы долго стоим там, глядя на тихую осеннюю воду, темную, тяжелую, густую. Часть берега освещается ярким фонарем, висящим на крыльце дома. Я ничего не спрашиваю, давая Сергею возможность объясниться самому.
— Я напугал вас? — первый хриплый вопрос.
— Нет. Удивил, — мой первый ответ. — Ты работаешь на Виноградова?
— Работал, — кивает он.
Я смотрю на его могучие плечи, широко расставленные ноги, четко очерченное лицо с крупными чертами и темно-карие глаза, которыми он напряженно всматривается в мрачную гладь воды, только чтобы не смотреть на меня.
— А теперь? — подсказываю я.
— Теперь не работаю, — пользуется он моей подсказкой.
— Что ты хочешь? — решаюсь я на главный вопрос и замираю в ожидании ответа.
Считаю, сколько лет я знаю Сергея-Филиппа. Мне тридцать, встретились мы в шестнадцать. Путем несложных математических вычислений получаем четырнадцать лет.
— Я люблю тебя, — негромко говорит он, глядя не на меня, а на воду. — Я очень давно и очень долго люблю тебя.
Его признание ожидаемо, но всё равно оно придавливает меня тяжелой гранитной плитой. Становится тяжело дышать от отчаяния. Моей вины в его разочаровании от безответности и безысходности нет. Нет, но я ее почему-то чувствую. В моей жизни это не первое признание в любви. Не первое, но такое же безнадежное, как и все предыдущие. Все, кроме одного.
— Я не могу принять твою любовь, — честно отвечаю я и решаюсь на главные слова, не собираясь ходить вокруг да около. В конце концов, в тридцать лет это смешно, глупо и нелепо. — Я тебя не люблю.