— Забрав себе его дочь? — саркастически интересуюсь я.
— Не забрав, — не соглашается он. — Я тебе тоже нравлюсь.
— Симпатия не повод быть вместе, — серьезно возражаю я.
— Разве нет? — не соглашается он. — Это даже больше, чем надо.
— С Еленой Барон у вас тоже была симпатия? — не удерживаюсь я от вопроса. — Глубокая?
— С Еленой давно нет никаких отношений, — отвечает он, делая шаг ко мне. — Почти два года.
— Я помню, — киваю я с умным видом, пряча руки под стол. — Ты уже говорил.
— Ты мне не веришь? — догадывается он. — Считаешь меня лгуном?
— Лгун — это слишком сильно, — аккуратно возражаю я, запрещая себе встать и бежать в комнату к Сашке с Ваней.
— Ты можешь проговорить всё, что думаешь? — вдруг просит он, делая еще один шаг. — Я устал от недомолвок и загадок.
— Зачем я тебе? — тут же настаиваю я. — Нравлюсь? Красива? Подхожу тебе? Мы красивая пара? Если это не месть, то что?
Он долго молчит, потом осторожно отвечает:
— Это не месть. Теперь я почти убежден, что твой отец не виновен в смерти моего.
— Почти? — горько усмехаюсь я. — А если к тебе вернется твоя обычная убежденность?
— Давай всё выясним вместе, — предлагает он, выдергивая меня из-за стола так же, как это несколько минут назад это сделала Сашка с Ваней.
Легкий удар наших тел друг об друга парализует обоих. Я испугана тем, что он сделал. Он боится моей реакции. Совершенно точно боится.
— Зачем это мне? — подбрасываю я новый вопрос.
Он прижимает меня к своему твердому, как камень, телу, и дышит тяжело, надрывно.
— Ты точно не здоров, — произношу я, двигая губами совсем близко возле его губ.
— У меня была температура, — соглашается он шепотом. — Два дня. Но сегодня ее точно не было. Пока я не увидел тебя.
— Дешевый комплимент, — говорю я, старательно откидываясь назад.
Он не дает мне вырваться из его рук, прижимая еще сильнее.
— Что ты считаешь дорогим комплиментом? — шепчет он в мое воспаленное воображением ухо. — Я не беден. И это скромно сказано.
— Ты всё переводишь на деньги? — цежу я сквозь зубы.
— Не всё, — продолжает он терзать мое ни в чем не повинное ухо горячим шепотом. — Тебя не перевожу. Федора. Тимофея. Риту. Память об отце.
— А мать? — стойко сопротивляюсь я влечению. — Ты же теперь знаешь, что она не была любовницей моего отца. Он не предавал твоего. И она, получается, не предавала.
— Пока ничего не получается, — упорствует он. — Мы знаем только то, что говорит Вяземский. Моя мать вообще ни слова правды за много лет не сказала. Отравление Ковалевских не реабилитирует ни Вяземского, ни Виноградова.
— Я понимаю, — теперь шепчу я и вижу, как покрывается мурашками кожа его крепкой шеи. — Я помню про Тумана. Я чувствую, что еще ничего не закончилось. Ты не сможешь это отпустить. А если всё вернется на круги своя? Если мой отец так мастерски запутал следы своего… своей вины?
— Господи! — горячо произносит Никита, до чертиков пугая чертика, у которого шерсть встает дыбом на услышанное святое слово. — Как же это не важно, Лера!
— А что важно? — настаиваю я, начиная дрожать в его руках всем телом.
— Я и ты, — выдыхает он в мой рот, прежде чем прижаться к нему в сильном, болезненном поцелуе.
— Красиво… — мямлю я, когда он меня отпускает. — Но неправдоподобно. Абсолютно.
— Почему? — прислушиваюсь к его ответу: неужели он стонет?
— Ты слишком загружен, излишне эмоционален, категорически непримирим, — вываливаю я на Никиту свою оценку его состояния. — Тебе не зажать это в себе. Не спрятать. Не затушить. Это сожрет тебя, если не найти ответы. А ты сожрешь меня. Сам не заметишь как.
— Если бы ты знала, как не права! — и снова стон? неужели? — Я и ты. Всё, что происходит между нами — это отдельно. Это неприкосновенно. Это по-другому.
— Что ты хочешь от меня? — теперь уже мой ответ напоминает глубокий протяжный стон безнадежно запутавшегося человека.
— От тебя мне нужна только сама ты, — жесткие сухие губы перекрывают мое слабое дыхание.
— Я его дочь, — напоминаю я между лихорадочными страстными поцелуями, на которые я не отвечаю, но очень хочется.
— Наплевать! — его губы захватывают мою нижнюю губу, воспаленную и желающую воспаляться еще.
— Он мог быть любовником твоей матери. Теоретически, — настаиваю я, перед тем, как поцелуй углубляется.
— Наплевать! — он целует мой лоб, глаза, щеки, опускаясь горячими сухими губами на шею. — Это был ее выбор.
— Но ты наказываешь ее, — напоминаю я, сходя с ума от желания самой поцеловать его.