— Наплевать! — звучит третий раз и прибивает меня так же сильно, как сильно приложил его самого несколько дней назад Сергей-Филипп.
— Если тебе наплевать на собственную мать… — начинаю я отчаянно вырываться.
— Не на мать! — громко и жестко обрубает он мои вопли. — На ситуацию.
— Закончим этот бессмысленный разговор. Это хождение по кругу, — устало говорю я, вырвавшись и отойдя в сторону.
Но он тут же делает широкий шаг — и я снова в его крепких руках.
— Не может быть бессмысленным чувство, — настаивает он с лихорадочным блеском в глазах. — Прошу тебя, поедем ко мне. Я снял номер в гостинице.
— Я не хожу по номерам, — настолько спокойно отвечаю я, что чертик, доедающий Ванины шоколадные шарики, теперь показывает мне не средний, а большой палец.
— Ты цепляешься к словам. В этом городе у меня нет квартиры, — раздраженно отвечает Верещагин.
Я молчу, и он вдруг резко бросает:
— Хорошо! Отлично! Не хочешь в номер? Чувствуешь себя оскорбленной? Прекрасно! Пойдем другим путем!
Верещагин отпускает меня сам, отходит от меня и звонит кому-то:
— Борис Михайлович! Добрый вечер! Мне нужна квартира. Нет. Не в Москве. В вашем городе.
Выслушав ответ собеседника, Никита выплевывает:
— Нет. Не в скором времени. Сегодня. Сейчас. Даю вам час. Гонорар утраиваю. Не забывайте. В этом городе у меня есть еще и Натан Георгиевич. Хорошо. Жду.
— Что ты кому доказал? — возмущаюсь я. — Что можешь купить всё, что захочешь? Не удивил.
— И не пытался! — гневно говорит он. — Веду дела, как веду их всегда.
— Можешь купить здесь дом, даже пятнадцатиэтажный, с грузовым лифтом! — накаляюсь я, сбрасывая напряжение последних часов и отпуская себя эмоционально. — И будешь жить в нем один. Нет. Не один! Со своими амбициями и неадекватными запросами!
— Неадекватный запрос — это желание быть с тобой? — руки его сжимаются в кулаки, лицо каменеет, глаза темнеют.
— Нельзя получить всё, что хочется! — дергаюсь я. — Я этого не хочу! Хватит! Хватит перевозить меня с места на место! Хватит подсылать агентов и шпионов! Хватит прикасаться ко мне! Мне противно!
— Нет! — почти кричит Верещагин и почти с ненавистью продолжает. — Не хватит! Я прошу тебя быть моей женой! Я хочу быть с тобой каждый день! Я не могу не видеть тебя! Я люблю тебя!
Некстати вспоминаю, как мы с девчонками однажды рассуждали: можно ли оскорбить любовью? Теперь я точно знаю: можно. Оскорбить, раздавить, просто размазать…
— Пошел вон! — шепчу я, потеряв голос от волнения.
— Лера! Мне волноваться? — глухой крик Сашки из маленькой комнаты напоминает нам о том, что мы не одни.
— Всё хорошо! — ответно кричу я.
— Всё хорошо?! — грозно нависает надо мной Никита, прожигая карим взглядом. — Тебе хорошо?! Отлично! Оставайся сама с собой. Наслаждайся своей красотой в одиночестве. Тебе никто не нужен. Желаю счастья с Виноградовым. Из него получится прекрасная послушная комнатная собачка!
— Пошел вон! — повторяю я, отвернувшись, не в силах смотреть на него.
Когда через пару минут я оборачиваюсь, то вижу только расстроенную, обеспокоенную Сашку и любопытного Ваню.
— Он ушел. Всё хорошо, — как с душевнобольной, разговаривает со мной Сашка. — Не нервничай! Вот никогда не думала, что скажу это тебе.
— Не хорошо, — вдруг говорит Ваня, ткнув меня в бедро маленьким пальчиком. — Он важный и сильный. Он тебя защитит.
— От кого, малыш? — спрашиваю я, садясь на корточки и обнимая мальчика.
— От твоих страхов, — шепчет мне на ухо Ваня. — Мама мне всегда так говорит перед сном. Про себя и про папу.
— Кстати, про сон! — бодро говорит Сашка. — Чистить зубы — и в постель!
Послушный Ваня убегает в ванную комнату. Я без сил сажусь на диван.
— Значит так! — начинает свою речь Сашка. — Я, конечно, подслушивала. Ты тридцатилетняя дура. Он сорокалетний дурак. У вас полная гармония.
— Ему тридцать девять, — возражаю я, чтобы что-то возразить.
— Это, безусловно, меняет дело к лучшему, — ёрничает Сашка. — Сейчас Ваньку уложу — поболтаем.
Мы не болтаем. Мы молчим в тусклом уютном свете, сидя на заправленном диване-трансформере. Сашка налила нам в крохотные бокальчики какой-то крепкой и терпкой наливки, которая не расслабляет, не пьянит, не успокаивает. Ни уму, ни сердцу, как любит говорить сама Сашка.
— Что будешь делать, если окажется, что и ты его любишь? — вдруг спрашивает Сашка после почти получасового молчания.
— Отравлюсь, — мрачно шучу я.
— Я тебе отравлюсь! — бьет меня Сашка подушкой. — Не смей произносить такие слова!