Варя зашторивает окна, хотя поздний осенний вечер за окном дарит полную темноту.
— Надо два зеркала, свечу и плотный платок, — заговорчески шепчет Варька, ставя на освобожденный стол зажженную свечу.
— И что делать? — переходит на шепот и Сашка, став вмиг серьезной и озабоченной.
— Надо сесть между зеркалами со свечой в руках, — доверительно сообщает Варя. — Сначала спокойно посмотреть на себя в первое зеркало, потом через плечо обернуться во второе. Четко сказать: «Суженый, ряженый — явись!»
— Что-то мне не хочется… — начинаю сомневаться я. — Как-то тревожно… Да и не молоденькие мы, чтобы так развлекаться…
— Еще какие молоденькие! — спорит Сашка, решившись. — Нет ведь суженого? Нет! Хочется посмотреть!
— А платок зачем? — не понимаю я. — На голову надевать?
— На зеркало набрасывать, когда там суженый появится, — терпеливо объясняет Варя. — А то выйдет из зеркала или в зеркало затянет. И всё!
— Что и всё?! — шепотом паникует Сашка. — Вот сейчас Маркс с Энгельсом ржут в могилах!
— Это проекция суженого, а не он сам! — Варя тихо хихикает. — Сюда ему нельзя, здесь, в этом мире, его подлинник. А к нему туда нельзя, потому что это не он сам, а копия подлинника.
— Жесть! — констатирует Сашка. — Жуть!
— Может, на кофейной гуще? — слабо сопротивляюсь я. — Безопаснее. Не хочется как-то ни в тот мир, ни его сюда тащить…
— Что там твоя гуща! — решается Сашка. — Давайте я буду первая!
— Ты должна остаться в комнате одна, — говорит Варя, расставляя зеркала и усаживая Сашку на стул между ними. — А то полезут все суженые разом!
— Хардкор! — стонет Сашка. — Бабы! Нам тридцать лет!
— Тридцать лет — ума нет! — ворчу я, внезапно охваченная каким-то странным возбуждением.
— Ждать своего суженого можно в любом возрасте! — поучает Варя, прикладывая палец к губам. — Здесь не возраст решает, а чувства.
Мы с Варей уходим на кухню, оставив Сашку между зеркалами одну в комнате.
— Не напугается, суженого увидев? — спрашивает меня Варя, когда мы садимся с ней за кухонный стол.
— Сашка?! — смеюсь я негромко. — Как бы он сам, этот суженый, дуба не дал от этой встречи!
Мы смеемся, нарисовав в воображении Сашкиного избранника судьбы, вылезающего из зеркала и тут же получающего по шее.
Сашка появляется на кухне минут через десять, бледная и чем-то расстроенная.
— Чертовщина какая-то! — громко возмущается она, спохватывается, закрывает плотно дверь и шепчет. — Зачем, дура, ввязалась?
При слове «чертовщина» мое воображение услужливо подбрасывает знакомое недоразумение, усаживая его, довольного и нагло усмехающегося, на высокий серый холодильник.
— Саша! — осторожно окликает ее Варя. — Ты в порядке? Рассказывай! Ну!
— Нечего рассказывать! — Сашка наливает себе полный стакан минералки и залпом выпивает. — Игра теней и воображения!
— Кого-то видела? — недоверчиво спрашиваю я, не веря в то, что говорю.
— Никого не видела! — отмахивается Сашка. — Говорю же, тени и свет. Всё! Твоя очередь, Лерка!
— Может, сначала Варя? — неуверенно предлагаю я.
— Ты что! — смеется Варя. — Мне нельзя, я замужем. Мне категорически нельзя гадать на суженого.
— Хорошо устроилась! — ворчу я, уходя в комнату и с опаской оглядываясь на сидящего на холодильнике нахала. Он совершенно по-свойски подмигивает мне и беззастенчиво вываливает наружу черно-розовый язычок.
Теперь уже не воображение, а память старается мне услужить: вспоминаю множество суеверий, связанных с зеркалами. Зеркало — вампир. Зеркало — вместилище-тюрьма для души. Зеркало — портал в иной мир. Некстати вспомнилось, что Иван Грозный, боящийся сглаза и порчи, приказал, чтобы его жене зеркала изготавливали только слепые мастера.
Я не могу позвать суженого, повторив слова, подсказанные Варей. Я пристально смотрю в первое зеркало, держа свечу с мелко дрожащим племенем перед собой. Есть в этом что-то неправильное, опасное, но до жути привлекательное. Ловлю себя на желании обернуться — и поворачиваюсь молча, не произнося ни слова, ни звука. Мое отражение, многократно умноженное на само себя, длинным извилистым коридором уходит в сверкающую свечным отблеском черноту. Завороженно смотрю в десятки, сотни пар больших серых глаз, зрачок которых не черный кружок, а мерцающий золотой. И это так красиво, что я замираю, пораженная этой красотой.
Пламя толстой зеленой свечи вдруг вздрагивает с шипением, заставляя вздрогнуть и меня. На пару секунд мне кажется, что множатся не мои глаза, а его, карие, темные, буквально излучающие страсть и боль. Бросаю платок на второе зеркало и выдыхаю. Оказывается, всё это время я и не дышала. Резкий выдох тушит свечу.