— Лера! — беспокойство в голосе Вари согревает и успокаивает. — Ты как?
— Я в норме! — устало смеюсь я. — Было очень красиво, но суженый не явился.
— Убирай, Варька, эти зеркала! — ворчит Сашка. — Только душу растревожили!
— И хорошо, что растревожили! — не сдается Варька. — А то ничем вас не проймешь, одиночек!
— Мы не одиночки! — насмешливо возражает Сашка, разливая в бокалы вино. — Мы амазонки!
— Тогда Ваньку ты должна была или убить (прости-прости за грубость!), или отдать на воспитание отцу! — смеется Варя. — Амазонки поступали именно так. Себе они оставляли только девочек.
— Ужас какой! — откликается Сашка, отхлебывая вино. — Уже не хочется быть амазонкой.
— А с греческого слово «амазонка» переводится как «безгрудая», — развлекается Варя.
— Потому что похожа на мужчину? — удивляюсь я.
— Нет. Есть легенда, — зловеще говорит Варя, — что амазонкам еще в детстве выжигали правую грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука.
— А что-нибудь хорошее было у этих страшных женщин? — спрашивает Сашка, раздавая бокалы.
— Хорошее? — Варя морщит лоб. — Они были великолепными воинами. Мужчин использовали для деторождения. Женский культ мужского начала. Месть мужчинам за то, что они мужчины. Одна из них была любовницей самого Александра Македонского.
— Без правой груди? — ехидно уточняет Сашка.
— Видимо… — растерянно отвечает Варя. — Левая же у нее осталась.
Мы смеемся и болтаем ни о чем под вкусное белое вино до тех пор, пока не появляется Максим и не развозит нас по домам, иронично усмехаясь в зеркало заднего вида, когда смотрит на нас троих, обнявшихся на заднем сиденье и поющих песню «Что такое осень?»
За час до конца дежурства мне звонит Варя.
— Леруся! Отвлекаю? Можешь говорить? Мне кажется, что это срочно… Это про Верещагина…
— Через час перезвоню сама, — обещаю я, холодея от дурного предчувствия.
— Мне Максим вчера рассказал и показал кое-что, — мягко начинает Варя, когда я звоню ей после дежурства. — Я тебе сейчас перешлю. И… если он тебе не нужен, то это прекрасная причина все забыть и жить дальше.
— Да что случилось? — нервничаю я.
— Лови! Поступи правильно! — ничего не объясняет Варя и отключается.
На мой телефон приходит видео, пока оно закачивается, я не могу успокоить бешено стучащее сердце.
Это ролик московского телевидения. Отрывок из выпуска новостей. Видеосюжет о бизнесмене Верещагине, который стал спонсором нового детского онкоцентра и который проводит завтра вечером прием в честь открытия. Кроме того, лукаво улыбаясь, сообщает журналистка, на приеме будет объявлено о выборе избранницы. Московская публика замерла в ожидании: кто? Известно, что спутницей Никиты Алексеевича Верещагина будет сама Екатерина Воронина, на этой неделе награжденная в Кремле орденом «За заслуги перед Отечеством». Рассказала журналистка и милую сплетню о своей коллеге Елене Барон. Все теряются в догадках, какой подарок самому себе сделает Верещагин, ведь завтра день его сорокалетия.
Рогатый провокатор пробует на вкус шариковые ручки в стаканчике на моем столе. Выбрав ручку с зеленой пастой, высасывает чернила из стержня и скалится на меня зелеными зубами.
— Довольна? — вдруг говорит он мне голосом Сашки.
— Нет, — отвечаю я, поморщившись.
— И что будешь делать? — показывая зеленый язык, спрашивает он голосом Вари.
— Думаю, — раздражаюсь я.
— Да неужели? — иронизирует он, повторив тембр самого Верещагина.
— Мы едем в Москву, — сообщаю я Виктору Сергеевичу, садясь к нему в машину впервые за эти дни.
— Завтра? — вежливо спрашивает он, нисколько не удивившись моему появлению.
— Сейчас, — лаконично отвечаю я.
— Хорошо. Домой за вещами? — тут же соглашается он.
— Нет. В Москву, — настаиваю я.
Когда автомобиль трогается с места, я набираю Игоря.
— Мне нужна твоя помощь, — не здороваясь, говорю я.
— Конечно, — спокойно соглашается он сразу. — Что нужно сделать?
— Я еду в Москву. Ты мне нужен там завтра вечером, — выкладываю я.
— Я еду из Москвы, — смеется Игорь. — Разворачиваюсь. Договорились.
Середина ночи. В доме отца тихо. Нас встречает Аркадий Сергеевич.
— Здравствуйте, Валерия Ильинична! Илью Романовича будить?
— Нет, — отвечаю я. — Это подождет до утра.
В прохладной тишине спальни я лежу, глядя в потолок. Я открыла тяжелые шторы, и фонарь во дворе получил возможность накрыть желтой скатертью высокий натяжной потолок, и теперь любимые голубые ели отца разыгрывают для меня театр теней. Вот они поклонились чинно, солидно. Вот печально приподняли в стороны верхние ветки. Вот любезно помахали мне в знак приветствия.