— Нет. Алексей сказал, что тебе уже десять и так долго ты ждать мою Леру не будешь, — грустно усмехается отец. — Мы посмеялись, выпили с ним. На том и закрыли тему. Он делал ставку на Ковалевских. Их Маргариту.
— Почти получилось! — встреваю я в диалог. — Если бы она не заболела…
— Вряд ли, — мягко возражает Никита. — Рита всю жизнь возле меня. Она мне как сестра.
— Остались только я и Тася… — отец жестами просит у меня разрешения закурить. — Кто может рассказать тебе правду. Но я не хочу этого делать.
— Почему? — мрачнеет Никита. — Вы боитесь меня огорчить?
— Бог тобой! — грусть в глазах отца физически ощущаема. — Лет тридцать назад я бы этого боялся… А сейчас я боюсь сломать тебя.
— Я крепкий, — возражает Никита, беря меня за руку.
— У меня только информация, — вздыхает отец, допивая коньяк. — Но я уверен, что и доказательства есть. Но не у меня. Я всегда знал, что они есть. Но не давал никому ими воспользоваться. Сможешь достать — забирай…
— Папа! — вырывается у меня. — Да говори же!
— А вот этого я боялся… — отец подливает себе коньяк. — Я так боялся, что ты его полюбишь… а он раздавит тебя своей ненавистью. Или наоборот… Он полюбит тебя, а ты уничтожишь его своим равнодушием. И тогда я не сдержу слово, данное Алексею. Очень хотелось сдержать, хотя… Я ему уже ничего не должен. Совсем ничего.
Наступает тишина. Я больше не вмешиваюсь в разговор. Никита гладит мою руку, лежащую на столе. Отец смотрит на наши соединенные руки и начинает говорить:
— Ты выбивал дверь в кабинет отца до тех пор, пока тебе не помогли ее открыть?
— Да… — хрипло отвечает Никита, сжимая мою ладонь.
— Потому что цельная дверь из массива дуба была закрыта изнутри, — констатирует мой отец, Никита кивает.
— Отец закрылся и застрелился, — Вяземский впивается острым взглядом в моего мужа.
Еще одно хриплое «да».
— А где его прощальное письмо? — мой отец не спускает с Никиты глаз.
— Его не было, — отвечает Верещагин, сглатывая, как при больном горле.
— Оно было, — резко отвечает отец. — Ты сам слышал выстрел?
— Нет, — Никита отрицательно машет головой. — Выстрел слышала охрана. А меня позвала Злата. Откуда вы знаете о прощальном письме? Это предположение?
— Нет. Это факт. Я его видел и читал, — отец устало откидывается на спинку стула.
— Как?! — выдыхаю я.
— До того, как уехать к себе, Алексей был у меня. Во всем признался. Просил прощения. Я не смог его простить, — как-то буднично отвечает мой отец, словно перечисляет блюда из меню в ресторане.
— Простить за что? — так же спокойно переспрашивает Никита, и только по легкому дрожанию его руки, держащей мою, я понимаю, что он волнуется.
— За то, что он сделал с Ковалевскими, — тихо говорит мой отец.
— Это он? — Никита резко и надрывно кашляет. — Но почему?
— Причин десятки, — тон отца становится резким. — Его финансовые махинации. Его отношения с Ириной Ковалевской. Его преступление, в результате которого погибли Рэм и Ирина. Его попытка подставить под всё это меня. У него получилось. Почти. По крайней мере, ты поверил. И веришь долгие годы.
— Мой отец убил Ковалевских? — Никита отпускает мою руку, но я сама хватаюсь за его ладонь обеими руками, как маленькая девочка.
— Отравил, — уточняет странно равнодушный отец. — Но, возможно, это был не он. Но тебе от этого легче не станет.
— Вы хотите сказать… — Никита замолкает.
— Я не хочу сказать. Я говорю, — отец, наконец, меняет безразличный тон, в голосе появляются досада и даже боль. — Я никогда не был любовником твоей матери. Но… Она была моей девушкой. Сорок лет назад. Она бросила меня ради более перспективного Алексея Верещагина, моего друга. Я женился почти на десять лет позже. На Лериной матери.
— Ковалевские, — тихо напоминаю я, поскольку Никита странно молчит.
— Алексей долгие годы был любовником Ирины Ковалевской. Одно время я даже думал, что Рита твоя сестра, Никита. Но нет, не пугайся. Она дочь Рэма и Ирины. Я проверял, — Вяземский устало трет виски, рассказ дается ему тяжелее, чем он хочет это показать.
— Зачем моему отцу было убивать себя? — выдавливает из себя Никита. — Он боялся ответственности?
— Он подставил меня, Виноградова и Ковалевского. Это огромные деньги. И это не финансовая ошибка, а мошенническая афера. Она у него не получилась. Вернее, не была доведена до логического конца. Ковалевский — мегамозг, экономист от бога… или от дьявола. И обнаружил утечку денег быстро, и просчитал Верещагина старшего еще быстрее. Только под носом своим ничего не видел… Ирину так и не уличил в измене, — отец смотрит на пламя в камине и не смотрит на нас, тени прошлого исполняют на его суровом лице причудливый танец.