Ни я, ни Никита ничего не отвечаем моему отцу, поэтому через некоторое время он продолжает:
— В тот день мы долго говорили. Он психовал. Врал. Изворачивался. В каком-то смысле ты прав, Никита. Я тоже повинен в смерти твоего отца. Я дал ему одни сутки. Для признания. А он выбрал другой путь.
— Так в чем же твоя вина? — бросаюсь я на защиту отца, сама того не желая, но чувствуя глубокую внутреннюю потребность в этом. — Это его выбор!
— Не могу сказать, что я не намекал Алексею и на этот путь. Вернее, я понимал, что он может его выбрать. Понимал, но не стал останавливать, — Вяземский говорит сухо, даже жестко. — Поэтому догадки Никиты о том, что я виновен, имеют место быть. Хотя я надеялся, что Алексей выберет более тяжелый и честный путь. Возможно, он боялся мести со стороны партнеров и друзей Ковалевского. Это было отчаянное время. У него было письмо. Он должен был оставить его на столе, за которым… застрелился.
— Письма точно не было, — Никита сидит с закрытым глазами, словно восстанавливает в памяти картину из прошлого. — Но я знаю, где оно. У кого оно.
— Я тоже знаю, — отец сочувственно смотрит на моего мужа.
Никита отправляет за руль Михаила. Мы садимся на заднее сиденье вдвоем, обнявшись, и молчим, пока едем в дом Таисии Петровны. Заезжаем во двор, но не выходим из машины. Михаил оставляет нас одних.
— Тебе больно? — тихо спрашиваю я. — Что всё оказалось так?
Никита прижимается лбом к моему лбу.
— А не так, как я себе это представлял? Да. Это очень больно. Я столько лет мечтал отомстить своему врагу — твоему отцу. Я ненавидел собственную мать, считая ее любовницей Вяземского. Я поражался силе любви отца к матери, которая заставила его уйти из жизни. А всё так просто… Это мой отец — вор. Это мой отец — изменник. Это мой отец — убийца.
— Вяземский сказал, что не уверен, что именно Верещагин виновен в смерти Ковалевских. Что есть варианты, — как могу, утешаю я Никиту.
— Этот вариант еще страшнее, — Никита прижимается к моим губам. — Гораздо страшнее. Потому что за ним другое горе.
— Я не понимаю, — горячо шепчу я, с нежностью и тихой страстью отвечая на поцелуй мужа.
— Как случилось так, что ты полюбила меня? — вдруг спрашивает Никита, хотя я ни разу не произносила слова о своей любви к нему.
— Я не знаю. Я нечаянно, — глупо шучу я. — Я не хотела. Я сопротивлялась. Но ты меня убедил.
Мы долго целуемся, как подростки, на заднем сиденье автомобиля, пока я не вырываюсь мягко из его объятий и не напоминаю:
— Мы приехали разговаривать с твоей матерью.
Таисия Петровна раскладывает карты Таро за журнальным столиком в гостиной. Она в элегантном домашнем костюме горчичного цвета и с тщательно уложенными волосами.
— Это не было шуткой? — откровенно огорченно говорит она вместо приветствия.
— Что именно, мама? — сухо спрашивает Никита, и мы садимся на диван напротив Таисии Петровны.
— Ее слова о вашем браке, — объясняет она, не глядя на нас и продолжая раскладывать карты.
— Нет. Не было, — отвечает ей сын, обнимая меня за плечи.
Таисия Петровна поднимает на нас глаза. В них досада и разочарование.
— Мама. Почему Туман? За что его? Ты сама это сделала или Ритиными руками? — Никита наклоняется вперед, не спуская с матери глаз.
— Я не живодер! — нервно подергивает озябшими плечами усталая женщина. — Я бы не смогла сама. Это жестоко.
— А воспользоваться болезнью Риты не жестоко? — в глазах моего мужа настоящая боль, но он сдерживается и говорит тихо, без нажима.
— Эти ваши собаки! — вдруг восклицает Таисия Петровна. — Фома, Ерема, Туман… На них вы с отцом всегда обращали внимания больше, чем на меня…
— Глупости. Чушь, — по-прежнему тихо возражает Никита. — Ты бредишь, мама. Это друзья. Это лучшие в мире существа, но они не заменят ни мать, ни жену. Почему Туман? Чтобы я продолжал подозревать Вяземского? Или его дочь?
Таисия Петровна с какой-то жалостью смотрит на меня и как-то кокетливо говорит:
— Лучше дочь, но и отца достаточно.
— Мама, — Никита отпускает меня, берет материнские руки в свои и произносит неожиданные для меня слова. — Мама, где папино прощальное письмо?
Глава 25. Тени прошлого, часть 2
Я поняла, что нельзя оборачиваться назад,
нельзя даже пытаться оборачиваться назад.
Жизнь — это улица с односторонним движением.